Quentin Dorak
Gleams of Aeterna
Квентин Дорак, он же Его Высокопреосвященство кардинал талигский и марагонский Сильвестр
Глава олларианской церкви, подлинный правитель Талига, «черный змей» по версии эсператистов, «серый кардинал» при короле Фердинанде. Рожден в 341 году Круга Скал в родовом замке Дораков. Вызывающе-монохромен.
Дораки изначально входили в так называемую «партию власти», которая активно поддерживала Франциска Оллара после захвата престола в конце круга Молний. Они неизменно были у «кормушки», и нередко – «у руля» государственных дел. И Квентину, рожденному с серебряной ложкой во рту, предстояло укрепить семейное древо, дав ему новые побеги. Вот только с присущей ему жаждой самостоятельности, он все решил иначе. Государственная служба его не прельстила, поэтому пройдя в шестнадцать лет положенную школу оруженосцев при герцоге Ноймарене, он остался холоден к военной карьере, и в двадцать лет принял сан священника, взял себе новое имя — Сильвестр.
В дальней перспективе это оказалось прекрасным решением. Чопорный, сдержанный — истинный дипломат, честолюбивый сверх всякой меры, он нашел свое место в церкви – вечном прибежище амбициозных властолюбцев. Он олицетворял собой все, что церковь ценила в своих подданых: неколебимую твердость веры, живой гибкий и быстрый разум, непроницаемое лицо – одинаково нейтральное и для друзей, и для врагов. И колоссальные амбиции.
Кроме того, он оказался прирожденным тактиком. Как и все Дораки. Умело считывал расстановку сил в тот момент, когда другие еще даже не увидели проблемы, и быстро научился применять это для пользы Отечества. При этом само слово «Отечество» он произносил без лишнего апломба, просто и по-деловому. Но при этом искренне верил в него. Возможно, даже слишком сильно.
Далеко не все свои творения Создатель одарил столь щедро. Инициатива, решительность, приятная наружность – не броская, но запоминающаяся. А самое главное - он умел, быть центром общего внимания. Хотя говорил не громко, не гримасничал и не жестикулировал, но все оборачивались и слушали, когда молодой священник поднимался на кафедру и произносил первые слова проповеди. Люди внизу стояли неподвижно, но внутри у них все сжималось от желания идти за этим человеком. Со временем это возвысило его в церковной иерархии и приблизило молодого пастора к кардиналу Диомиду. А еще позднее он и вовсе сменил его на Святейшем Престоле. И там он нашел свое лучшее применение. Оказалось, что с кардинальского кресла в Высоком совете, даже без перевязи Первого маршала, можно развязывать войны и заключать мирные соглашения. Так он стал мозгом и волей Талига, тем, кто многие годы удерживал в узде и алчущих славы юнцов, и престарелых интриганов, и вражеских лазутчиков.
И хотя кардиналу не полагалась собственная официальная гвардия, зато он окружил себя разветвленной сетью шпионов, способной добыть для него любой секрет, выведать любую тайну. Немало этому помогало и то, что Дорак стал исповедником королевской четы. Хранителем таких секретов, которые не доверили бы родной матери. Это намертво связало его с обоими правителями, но прежде всего – с королевой. Между ними установилось странное сосуществование: жесткое и настороженное, словно между двумя хищниками, вынужденными делить общую клетку. Они оба знали цену друг друга, и потому ни на миг не теряли бдительности.
Впрочем, не только негласного противостояния, но и открытой вражды хватало на его долю. Эсператисты его ненавидели, те, кто называл себя «Людьми Чести», - тоже. Он находил это даже забавным. На чужие симпатии ему было плевать. Искренний государственник до мозга костей, Сильвестр жил и дышал исключительно благом своей страны. Кровь и страдания? Плевать тоже, - если на другой чаше весов лежало процветание и целостность Талига, который его недоброжелатели то и дело норовили разорвать на части восстаниями и бунтами. Конечный результат – вот то единственное, что его интересовало. И из всех людей при дворе он доверял, пожалуй, лишь одному — Рокэ Алве, сыну своего друга и кумира соберано Алваро. Он знал его с детства и видел в нем не просто союзника, а человека, способного стать тем самым королем, в котором так отчаянно нуждался Талиг.
Но ведь он был не только пастырем и кардиналом. Когда-то, до всего этого, он оставался просто человеком, и, как человек, не был лишен чисто людских слабостей. В юности, еще до того, как облачиться в сутану, Квентин Дорак сам того не зная, стал отцом. Мальчика нарекли Камилем. И насмешница-судьба, словно играя с кардиналом, привела молодого человека в церковь. Камиль пошел по стопам неведомого ему отца, и также стал священником, приняв имя – Герман. И, будто этого мало, оказавшись в столице, он поступил на службу к самому кардиналу.
Секретарь из него вышел смышленый, исполнительный и крайне преданный, поэтому он быстро стал доверенным лицом Сильвестра. И в какой-то момент кардинал увидел в нем собственное отражение: те же скрытность, умение держать язык за зубами и абсолютную, бескомпромиссную верность делу. Но, видит Создатель, ни один человек на свете, будь то мужчина или женщина, не видит себя в зеркале таким, каков он на самом деле. Поэтому их сходство, не только внутреннее, но и внешнее, осталось не очевидным для обоих. На вкус кардинала молодому человеку не доставало лишь амбициозности. Но он планировал над этим работать – разумеется, для пользы Отечества.
По ночам, заканчивая разбор бумаг, Сильвестр изредка ловил себя на легкой симпатии к новому протеже, но тут же отбрасывал ее как ненужную слабость. Он не знал и не должен был знать. Потому что истинный правитель Талига не имел права на такие ошибки, как семья. Или слабое сердце. У него всегда было, есть и будет одно только - государство.
Сонни Хейс похож на угря. Ловкого, изворотливого, тонко чувствующего изменения в окружающей среде и моментально реагирующего на угрозы. Зажать такого, что на трассе, что в коридоре, что в углу кабинета — практически нереально. Его навык ускользания здорово прокачан тремя бывшими и бесконечной вереницей кредиторов. Даже, когда взять с него нечего (а это почти всегда), за Сонни хороводом таскается целая толпа. Будь то гоночная команда, гарем любовников или выводок журналистов, жаждущих его кишок, намотанных на колеса болида.
Теперь с ним даже выпить непросто. А вот когда-то…Рубен вспоминает, как много лет назад (в их случае уже реально в прошлой жизни) ежедневно водил нового приятеля по худшим борделям Мадрида, и сыто довольно улыбается в удаляющуюся спину Хейса. Чужое право на поломаться Сервантес почитает почти священным. Это одновременно и ритуал, и часть извечной игры, придуманной задолго до того, как они вообще появились на свет. Старше гонок. Старше корриды. Плоть от плоти первого инстинкта бежать прочь, давая нагнать себя в самом конце.
Но вчера для Рубена — это лишь мертвое сегодня. А сегодня — живое (сопящее, расстроенное и потерянное) осязается прямо под его горячей ладонью острым плечом Джошуа.Отбив парнишку от стаи, Сервантес ведет его в свой кабинет для продолжения вечера. Пусть с уходом Хейса встреча сильно потеряла в очаровании, разбрасываться такими шансами не в правилах бывшего гонщика. Это давно уже не трасса, но привычка отрабатывать каждый открывшийся просвет и отыгрывать у соперников доли секунды всю жизнь играли на Рубена: хоть в бизнесе, хоть в любви, хоть в построении команды.
Не зря говорят: если хотите узнать ценность одного года, спросите об этом студента, который провалил выпускные экзамены. Хотите узнать ценность одного месяца, спросите об этом мать недоношенного ребенка. Хотите узнать ценность одной недели, спросите редактора еженедельного журнала. О значении одного часа спросите влюбленную пару, ждущую свидания. Чтобы узнать ценность одной минуты, спросите человека, который опоздал на самолет. Если хотите узнать ценность одной секунды, спросите об этом человека, который выжил в автокатастрофе.
Но ценность одной миллисекунды знает только серебряный призер Формулы один. Рубен, например, знает. Он стоял на пьедестале по левую руку от триумфатора. С тех пор никогда, никогда не разбрасывается даже миллисекундами — не то, что целыми вечерами.Общее освещение во всем комплексе, когда они идут по коридорам, практически везде уже погашено. После пресс-конференции работники споро и деловито навели порядок и подготовили здание к ночевке. Не ко сну, нет. Команда Рубена никогда не спит. Ночная смена в гараже делает не меньше, чем дневные механики — болиды нуждаются во внимании 24/7, а не от случая к случаю. Техотдел торопится провести необходимые тесты в промежутках между тренировочными заездами. Пиарщики водят немногочисленные ночные экскурсии для стаек фанатов, жаждущих оказаться в реальном гоночном ангаре и хоть одним глазком посмотреть на трассу не с трибун сквозь сетку ограждения.
Одну такую группку как раз видно сквозь панорамные окна в кабинете, когда они заходят. Рубен не включает верхний свет, чтобы не нарушить видимость собственным отражением и манит за собой Новичка к самому стеклу.— Смотри.
Он не говорит куда, не указывает руками — дает Джей Пи впитать глазами все открытое пространство трека, раскинувшееся внизу, и самому сделать выбор. Не торопит. Лишь когда чужой взгляд уверенно фиксируется на маленькой толпе у выхода из ангара, Сервантес улыбается и заговорщически нашептывает в мальчишеское ухо.— Все эти люди готовы платить немалые деньги, чтобы четверть часа полюбоваться на то, что по праву твое. Сфотографироваться с тем, чего ты даже не замечаешь. Поцеловать асфальт трассы, который ты проминаешь под себя с каждым заездом.
Тяжелая ладонь снова возвращается на плечи парня. Чуть сжимает. Сейчас уже не ради демонстрации или посторонних глаз, куда искреннее.— Для кого-то из них, через много лет, это окажется самым ярким событием в жизни. Они станут рассказывать об этом детям, — Рубен по-настоящему улыбается. Тепло, без превосходства над теми людьми внизу, но с огромной внутренней гордостью. Он был там, в этой толпе. Помнит, каково это. Как помнит и заезды, и победы, и сокрушительные провалы. И, конечно, просранные, запоротые интервью. Бахвальство и неумеренную прыть — свою, чужую — не важно.
— О чем ты будешь говорить своим — ты выберешь сам.
Сервантес отходит от окна и снова манит Джоша за собой — вглубь полутемной комнаты. Не к рабочему столу, где обычно общается с парнишкой и его, прости Господи, менеджером. А чуть дальше — к просторному дивану, с которого отсматривает заезды, и где позволяет себе расслабиться в вечном круговороте командных проблем.— Я, бывает, забавляю своих байками о Сонни Хейсе. Хочешь тоже послушать?
Дождавшись осторожного неуверенного кивка, Рубен начинает неторопливо говорить о делах настолько давних, что даже кинохроника не сохранила многое из тех лет. Под свою речь он наливает Джошуа выпить (на пару пальцев, не больше — у парня гонка на носу). С победным кристальным звоном встречается с его бокалом своим — полным. И говорит-говорит-говорит. О трассах, о лихачестве, о том, как тренировались прежде, о том, как глупили, как пытались наебывать соперников, как соперники — наебывали их. Вскользь — о Шумахере и Сенне, еще поверхностностней — о старшем Пирсе. Сегодня не их вечер. Сегодня — вечер Сонни Хейса.Его отсутствие Рубен обыгрывает как невероятный успех. Черта с два бы тот позволил вот так несколько часов ласкать себя словами и вылизывать описаниями совместных заездов. Тщеславие, хоть и запрятано в нем, — но далеко не в том месте, где обычно ищут его у победителей и медийных персон. Иначе бы он попросту не приехал.
Испанец рассказывает медленно, весомо. Как и раньше — не указывает пальцем, не дает подсказок — но подспудно формирует направление для новых мыслей, щедро вкладывая в свои слова собственное восхищение от прежнего соперника и партнера. Не добавляет личного. Пока. Топит за профессионализм, уникальное чувство машины, непревзойденное умение знакомиться с трассой. Между делом упоминает ранние подъемы и тестовые пробежки по серпантинам гоночного асфальта. «Да, вот прямо ногами. Представляешь? Не веришь мне — можешь завтра сам убедиться. Если не проспишь».Внутри себя Рубен щурится и улыбается, наблюдая за тем, как резко после этой фразы Новичок торопится попрощаться. Хороший парень. Восприимчивый. Неглупый. И пусть пока он еще не принес команде ни одного очка — это не его вина. В конце концов, Сервантес тоже не со старта въехал на подиум — лишь, когда судьба столкнула его с Хейсом.
А что до Джоша?Что ж — Рубен готов немного побыть для парнишки в роли судьбы.
Отредактировано Quentin Dorak (Сегодня 11:13:35)
