По-хорошему — им бы встать спиной к спине, чтобы прикрыть друг друга. По-хорошему — юному маркизу бы не лезть в такие трущобы, не обращать на себя такое внимание, не испытывать судьбу, но Хорхе в чём-то его понимает. Злится, но понимает. Злится на Росио, злится на себя, и эта злость, как полагается всяческой злости, придаёт ему сил, вскипая изнутри. Под ногами шуршат угри. Кто-то с утра недосчитается улова. Сейчас это не так важно, хотя в любое другое время он бы почувствовал укол мальчишечьего стыда — может, потом.

Можно было бы сказать, что всё обратилось в звенящий хаос, но для человека, видевшего войну, уличная потасовка — всего лишь потасовка. Такая, в которой можно не чураться грязных методов — именно поэтому одного из подонков Хорхе ударяет головой о стену узкого проулка; юнец, едва ли младше него, пошатывается и оседает на пол. Не расценил противника как следует.

Маркиза Алвасете они тоже не расценили как следует — Хорхе и собственными глазами видел, как он фехтует, и от Карлоса был наслышан об успехах младшего. Карлос — снова Карлос. Всё из-за него, всё из-за тех, кто его не уберёг, всё из-за тех, кто сейчас не убережёт его брата. Рокэ бьётся по-академически, но бойко — нельзя за ним не присматривать, потому что когда немного живёшь жизнь, начинаешь распознавать таких людей, у которых в глазах — мировая печаль. Которые считают, что терять им нечего. Которые считают, что их некому терять — а это гораздо, гораздо хуже прочих.

Особо надеяться на то, что эта драка пробудит в нём волю к жизни, не приходится. Хорхе перехватывает на полпути ещё одного, сабля против короткого ножа, которым можно задеть, если подобраться слишком близко — или сбоку, со слабого фланга. Самонадеянный глупец кружит вокруг него, словно бойцовский пёс, на которого поставили целое состояние, и явно полагает, что если соперник не наносит первый удар — он не уверен в своих позициях.

Увернуться от удара справа, ударить локтем меж лопаток, опрокинув навзничь на грязную дорогу. Подобрать выпавший из чужой руки ножик, как маленький трофей — вороны любят блестящие штучки, как и те, кто их сопровождает. Заткнув кинжал за пояс, Хорхе оттесняет ещё одного от Росио, бросаясь на него, пожалуй, слишком запалисто, в этом выражая то, как ему уже надоел этот вечер. Слишком долго, слишком грязно. Слишком много крови, слишком близко смерть дышит за левым плечом. В груди чуть покалывает, но он беспечно не обращает на это никакого внимания.

Они дерутся тихо, никто ни с кем не болтает, слышно только лязг оружия и громкие выдохи, как у дикого зверья, защищающего свою территорию. Чужое лезвие распарывает лёгкую рубаху, оставляет царапину на левом плече. Вывернувшись и отойдя в сторону, Хорхе упирается кончиком сабли в ямку под чужим кадыком. Натягивается кожа, дыхание соперника замирает, расширившиеся зрачки наполняются ужасом и пониманием.

Может, Леворукий всё же был на чьей-то другой стороне?

Одно движение — и острие сабли прокалывает кожу, пуская кровь. Не задумавшись, он налегает на рукоять и понимает, что именно сделал, только когда человек перед ним начинает задыхаться. Хватается за горло, тут же пачкая пальцы в багровом (в том, что в полумраке кажется чёрным), и умирать собирается, видимо, так медленно, что приходится оттолкнуть его от себя плечом, отряхивая саблю от кровавых капель.

Осталось двое. С одним справится Росио — он, правда, ранен, но, кажется, не так серьёзно. По крайней мере поругаться можно будет уже потом (а поругаться будет, на что!), сейчас стоит закончить начатое. Отчего-то оставшихся труп собрата не особо пугает — возможно, им не привыкать. Возможно, раньше их было ещё больше, но какие-то из неудавшихся жертв оказались проворнее.

Как они, например. Нет, как он. Всё же, заварил эту кашу Рокэ в одиночестве — Хорхе только подсобил, когда дело стало плохо. Да и кто сказал, что совсем уж плохо? Он бы справился. Он бы точно справился.

В роду Алва у всех так. Все справляются просто потому, что им положено справляться.

Последние противники уходят быстро и тихо — одному приходится вернуть в живот кинжал его товарища (потому что воровать — нехорошо), со вторым действительно заканчивает Рокэ. Он оказывается милосерднее — может, потому что для него сегодня было и так слишком много смерти. Может, потому что он пока не понял, что смерть — это то, что все они несут с собой. Свою и чужую. Чужую и свою.

— Маркиз! — он убирает саблю за пояс и небрежно отряхивает плечо от выступивших капель крови. Надо будет промыть, когда под рукой будет чистая вода, а то здесь порядочно грязно. — Нам пора.

Пора уходить. Пора заводить серьёзные разговоры о рисках и о том, что они бывают неоправданно высоки, когда речь идёт о людях, которые остаются последними. Он сам никогда не думал, что это такое — быть последним. Быть младшим. Быть холеным и взлелеянным, и за один день остаться единственным.

Подходя к Рокэ из-за плеча, он ловит возможность коротко оглядеть рану — на чёрной одежде кровь видно плохо, но, пожалуй, тут будет тоже достаточно просто обработать и забинтовать. Поноет пару дней, а дальше — ничего.

И так со всей болью. С болью потерь, с болью нелюбви, с болью одиночества. С болью сердца, пожалуй, тоже.