HERMAN SUPRE
gleams of aeterna
→ Родился на Зимнем Изломе 362 года К.С. в семье в меру нормальной, чтобы не стать отщепенцами, но и в меру странной, чтобы их опасливо сторонились. Как и положено в меру странным семьям, сын получился странным уже не в меру — например, когда ему было восемь, при поездке в город с матерью он потерялся, а нашёлся уже в церкви, рассматривающим витражи, грызущим сухари и беседующим с духовником. Одним словом, когда он в шестнадцать лет решил принять постриг в монахи, никто особо не удивился.
→ Рано столкнулся со смертью: когда ему было десять, у него должна была родиться сестра, но малышка родилась недоношенной и, вопреки попыткам матери её выходить, не прожила и года. Смерть сестры принял отстранённо-тяжело, пока ещё мог — приходил на её маленькую могилку и молился.
→ Что отмечали и те, кто знали его по юности, и те, кто узнали его позже — его исключительную тягу к знаниям. Если сначала она была неразборчивой, такой, что хоть бы что-то прочесть, хоть бы что-то запомнить, то дальше она стала крепнуть и оформляться, и в конце концов превратилась не в одержимость, но почти что в узкий специальный интерес, который братья по вере, пожалуй, не особо бы одобрили.
→ Фаталист. Отвратительный фаталист, который верит в судьбу, и верит в то, что судьбу изменить нельзя. Если тебе кажется, что ты меняешь судьбу, значит, судьбу так и так должна была быть изменена, и ничего ты не меняешь на самом деле...
→ Имеет талант к языкам, быстро схватывает короткие слова и выражения, довольно бодро вникает в систему и схватывает всё налету. Грамотен на высшем уровне, бегло читает, пишет, рисует, чертит — одним словом, прекрасный секретарь, которым и служит при Его Высокопреосвященстве. Одним из первых в нынешнем секретариате научился выговаривать «Его Высокопреосвященство» без запинок.
→ Смотрит на кардинала Сильвестра, как на своего кумира и наставника. У него научился играть в короли, ему доверял поддерживать все свои юношеские интересы.
→ С детства хорошо поёт, и продолжил петь даже тогда, когда у него сломался голос. Потерял к этому интерес, пожалуй, когда в четырнадцать был поставлен петь в хор, и развлечение превратилось в работу.
→ Хорошо стреляет, но едва ли вы об этом узнаете. Он сам бы не хотел об этом знать, пожалуй.
→ Из тех людей, которые могут подобрать нужные слова, чтобы успокоить, утешить и приободрить. Герман отлично разбирается в людях, и только его весьма лишённый властных амбиций моральный компас не позволяет ему использовать это в корыстных целях. Пока что. Знаете ли, мир изменчив.
→ Если окажется чем-то увлечён — пойдёт на любое безрассудство, чтобы узнать как можно больше. При этом каждое его безрассудство имеет логическое основание, даже если не имеет просчитанных рисков.
→ Его мирское имя — Камиль Супре. Никому, кроме особо близких братьев по церкви, неизвестно.
В келье, рассчитанной на одного, а не на двоих, всегда было удивительно тихо. Эта тишина не успокаивала и не убаюкивала, скорее пыталась заплыть в уши и утопить его в себе, втянуть в себя, как в трясину, словно глупую скотину, забравшуюся куда не следовало. Ему говорили, что быть капелланом при Лаик — всё равно что идти в никуда, насвистывая себе под нос бодрую и смешную песенку. Предупреждали — с его талантами и достоинствами (талант быть в меру тихим и в меру внимательным, достоинством чувствовать нужный момент для важных разговоров и молчать, когда не спрашивают) там делать попросту нечего. Когда Герман собирал свой нехитрый скарб, его сосед по келье, такой же секретарь, рассказывал ему всё, что знает о капитане Арамоне.
Много рассказал. Пожалуй, личность его в некоторых кругах могла бы считаться популярной — и не в самом приятном смысле, если так подумать.
А он всё равно собрался и поехал. Разложил свои вещи в келье, завалил бумагами письменный стол, вспомнил все нужные молитвы, которые полагается читать не для себя, а для людей. Да благословит Создатель хлеб наш, ибо дал он нам его, да благословит Создатель вино наше, ибо досталось оно нам по его воле...
Перед трапезами он читал молитвы негромко, вполголоса, но с первого же дня удивился тому, что мальчишки замирали и вслушивались. Не было рассеянных хихиканий, никто не толкал другого локтем, чтобы перемигнуться на каком-то двусмысленном слове. Если честно, он так и не разгадал, в чём причина: в регулярной их муштре, в присутствии коменданта (которого, впрочем, не особо уважали) или в том, что именно его молитва казалась им какой-то особенной.
Верить хотелось в третье, хотя человеку во многое в жизни хочется верить. Например, в других людей.
— Это у вас такие дисциплинарные взыскания? — спрашивает он, сложив руки на столе и не приступая к пище. Арамону это смущает: его зубы уже впиваются в сочную куриную ногу. Герману поначалу кажется, что он вообще его не слышит, и он почти собирается повторить вопрос, но решает хотя бы просто подняться из-за стола. Комендант замечает это и делает какое-то своё движение рукой — невнятное, но весьма отрицательное.
— Ешьте. Пусть эта зараза видит, что никто в этой комнате, кроме него, не лишается ужина.
— Спасибо, я не голоден. Да благословит Создатель вашу трапезу, капитан.
Да чтоб ты подавился, сволочь.
Это уже не первая галочка в его нескромном досье: Герман быстро подмечал нарушения, быстро же их фиксировал в деталях и красках. Запечатывал письма, ставил сургучную печать и добавлял одно к другому, чтобы выделить день и отправить их все вместе. Конечно, проще было бы написать одну большую докладную, но тогда её пришлось бы регулярно дополнять, сбиваясь со счёта в неурядицах, неуступках и расхождениях с пониманием приличного учебного заведения.
Хотя в монастыре их били по рукам, когда они ошибались в копиях рукописей. Но ведь это другое — от помарки портился весь лист, разворот, а то и целый переплёт... а в чём провинился Джастин и какие из-за его проступка будут проблемы у коменданта, кроме ущемлённого самолюбия, понять было сложно.
После ужина была уборка, после уборки был отбой. Герман отчитал последние молитвы, полагающиеся на сон грядущий, уже в отсутствие Арамоны — уж хотя бы перед сном он не собирался стращать согнанных в загон жеребят, и хоть это немного радовало. Приглушая свет в коридоре, он перемещался от комнаты к комнате (хотя комнатами это было назвать сложно, его келья и то был побольше, притом рассчитанная на одного), от конца к началу, чтобы удобнее было уйти к себе.
Остановившись у второй двери от начала, он приглушил лампу и аккуратно постучал — по камню у двери, но не у самой двери, как будто бы всё это должно было стать страшной тайной.
— Унар Джастин, — и голос у него, пусть и не меняющий почти интонации, становится приглушённее обычного: теперь намеренно. — Выйдите на пару слов.
