Часы приятно оттягивают запястье – стоит шевельнуть рукой, как та непременно чувствует широкий браслет, вес самого хронографа, и хочется машинально напрячь мышцы, ощутить едва уловимое – пускай и почти что воображаемое — постукивание сердечка в идеальном механизме; мать хотела подарить швейцарские, но остановилась на японских. Они не хуже, сказала она, и, глядя на серебристые буквы – CASIO, на иссиня-черном циферблате, Кенто соглашается – не хуже. Хорошие.
Классные.

Часы, честно – единственное приятное, светлое, чтоб оно все провалилось! – событие за последние несколько месяцев. Кенто смотрел на них, на часы, опустив голову, пока с матерью объяснялся Яга Масамичи – тогда еще не директор Яга, а какой-то хер в черных очках, который спас ему жизнь.

Он должен научиться защищаться, сказал Яга Масамичи, иначе погибнет.

Вот тебе, Гарри Поттер, твое письмо из Хогвартса.

«Почему я?» — бьется в голове на протяжении всех этих месяцев, растянувшихся и одновременно скомканных – рядом с какими-то нормальными школьными занятиями – темнота переулков, до тошноты напоминающих тот, первый, вечерние вылазки, концентрация проклятой энергии, какая-то теория о рангах – и времени. У тебя уникальная техника – но это неудивительно, сказал Яга Масамичи, неудивительно для тех, кто не имел в своем роду заклинателей.

Я не против быть грёбаным магглом и ничего не знать о вас, можете быть уверены.

«Нанами-кун?» — его окликают осторожно, с каким-то подрагивающим пиететом, прячут настороженность в чрезмерную вежливость. «Пойдешь с нами? Новая экранизация ужасов Дзюндзи Ито», — Нанами встряхивает светлой челкой – нет, спасибо, у меня есть дела. Почти не кривит душой, но затылком чётко ощущает взгляды, которыми его провожают. Буквально слышит мысли, слышит шепотки – «хафу. Ишь, задаётся, не идёт со всеми, ишь, считает себя лучше других».

Это возвращает его в начальную школу, где из-за цвета волос и европейского лица он начал чувствовать себя изгоем. Отвратительных тварей на стенах становилось словно бы больше, и куда там Дзюндзи Ито с его ужасами, когда с тех пор – а то и раньше, наверное, Кенто уже мог их видеть.

«Если делать вид, что их нет, они все равно никуда не денутся», — он прогоняет из памяти черный маслянистый блеск змеи-проклятия на шее одноклассницы, которая робко заглядывала ему в глаза, звала в кино – вместе со всеми, Нанами-кун, не подумай чего.

«Я ничего этого не хотел», — рефрен последних лет его существования. А чего он хотел? – плохое и хорошее переплелись, сбились в жалкий истерзанный комок, одно тянет за собой другое, чуть только попробуешь коснуться. Внешне все нормально – все пристойно. Частная школа - одна из умопомрачительно престижных, новая школьная форма – светлая, не чёрная. Уроки, на которых действительно сидишь и что-то записываешь и учишь, а не лазаешь по заброшкам и канализациям, учителя, которые что-то объясняют, одноклассники, которые… которых…

«Которых больше, чем один», — снова это чувство, скручивающее, ударяющее под дых, заставляющее подкашиваться ноги. Нанами запретил себе думать о морге, о пути до морга, о проклятии – обо всем. О неестественно белом кроссовке, свалившемся с ноги Ю – ноги, которая ему уже не принадлежала.

«Я так не хотел возвращаться», — Хаибара указывает на стену – белую стену больничной палаты. Сюда не хотел? – «да, Ю. Вообще – не хотел», — тот чуть лукаво щурится: ну, ну, что ты такое говоришь. Ты хотел вернуться, потому что было, к чему и к кому. Кенто пытается закрыть глаза, но не получается. Ю по-прежнему перед ним, с ним, над ним. «Не хотел возвращаться», — тупо повторяет Нанами, ощущая себя словно прибитым гвоздями к койке, на живое тело, на живую плоть. «Не хотел», — но словно мышцы на руке без кожи, словно сухожилия, подчиняющиеся нервным импульсам – пущенному по ним электрическому току, начинают шевелиться мысли и привязанности. «Я хотел остаться. Там, где море», — но песок далекого пляжа превратился в стекло, море высохло, а рыбки превратились в пыль.

Ю берет его за ладонь, улыбается. Что-то говорит – но Нанами уже не слышит, только пытается схватить ускользающее ощущение, сжать пальцы, поймать руку, сказать, сказать, как много для него значило всё, и что он никогда…

Запах дыма заволакивает всё. Чудовищная боль разрывает левую половину тела. Нанами не может дышать, дергается, вызывая новую волну агонии, и все-таки выпускает руку Хаибары из своей. Нет, забери меня! – но беспощадная боль возвращает его, не дает услышать ответ, а гаснущее зрение выхватывает только прощальную, слегка печальную улыбку.

Снова пахнет сигаретным дымом. Снова пахнет… чем-то, что страшно себе представить. Снова боль сковывает, вгрызается, но голоса нет, чтобы застонать. Кажется, он что-то слышит. Кажется, даже чувствует чьё-то приближение. Свет нестерпимо режет глаза, глаз? – фокус зрения смещен. Темно или светло? Почему все крутится и плавает, будто он смотрит сквозь толщу воды? «Я же умер» — точно, тогда он умер, разлетелся… или упал? Так нелепо.

Рядом с ним кто-то есть.

Цвет крови — красный.

Цююань никогда не видел его, не мог увидеть. Но слышал — в тяжёлом шуршании традиционного хуанлунского свадебного наряда. В тугом хрусте откушенного яблока — сладкого, но с озорной сочной кислинкой. В движении ветра, прогоняющего облака в закат, и обещающего, что грядущий день вновь будет ветреным и солнечным. В тихом шелесте мокнущей от крови земли. В едва уловимом потрескивании углей пепелищ, над которыми разносится тяжёлый металлический запах смерти.

Ему говорили, что люди, именующие себя Фракцидус, носят красные одежды. Эти одежды служили неплохой бронёй, были созданы с помощью сложных и продвинутых технологий. Они позволяли бойцам Фракцидус двигаться быстро, реагировать стремительно, и выживать после повреждений, которые в иных обстоятельствах оказались бы фатальными.

Но клинку Цююаня не было до этого дела. Он вновь прикасался к красному, проходил сквозь него; звенящее лезвие рассекало плоть и броню, кости и хрящи. Шелестел бамбук, медленно набухала кровью земля. С юго-запада дул тёплый ветер, сулящий новый день, что непременно будет солнечным. Новый день, в котором Цююань продолжит идти по следу.

Уничтоженный им отряд Фракцидус направлялся в Хуанлун. Голоса теперь уже мёртвых людей щекотали метку Резонанса на ладони – перекликались, бранились, рапортовали. Предвкушали большое дело. Серьёзную задачу. Цююань ждал имени, ждал хотя бы его тень – ничего. Фракцидус умеют охранять свои секреты. Но он найдёт, он непременно нащупает нить, что приведёт его к цели. Это не пустые слова. Цююань терпелив и постоянен, как ветер над равнинами и горами Хуанлуна.

Шрам не уйдёт от него.

---

На улицах деревни ликовала свадьба. Звенели колокольчики, отпугивающие злых духов, сладко пахло бобами и рисом. Смеялись люди, гомонили, пели песни, чествуя молодых. Свадьба продолжалась весь день, который теперь клонился к вечеру, и сколько было уже выпито рисового вина, знали только корчмари, что неустанно обносили гостей новыми и новыми чашами. Цююань появился среди толпы внезапно, промелькнувшей пропылённой тенью. Прошёл разукрашенными фонариками и бумажными лентами улицами, по звукам и запахам нашёл гостиницу, двери которой были распахнуты настежь – в деревню съехались родственники и друзья новобрачных со всей округи, и было их так много, что мест в жилых домах не хватило.

— Найдётся ли комната? – спросил он у женщины за стойкой. Она разглядывала Цююаня слишком уж пристально, внезапно замерев – и вопреки всем своим прибыльным хлопотам в этот праздничный день.

— Найдётся, любезный, — отозвалась женщина после паузы. Цююань спокойно ждал – от хозяйки гостиницы не веяло ничем враждебным. Скорее, здесь мешались любопытство и обеспокоенность, но не фактом его появления, а чем-то другим.

«Меня здесь ждали?»

— Для друга нашего друга – всегда найдётся, — она улыбается. «Друг нашего друга?» — что-то негромко встаёт на стойку. Плеск внутри ёмкости. Судя по эху в неширокое горлышко – вино.

— Он, э-э-э, просил передать вам это, — Цююань ощупал бутылку. Дорогое. Хорошее, — ресницы чуть шевельнулись, как если бы он сморгнул. Вот Кальчаро примеривается к вину. Верит в руках, разглядывает, хмурится. Искры с его лба сыплются на гладкий стеклопластик, незримо. Он отставляет бутылку. Затем снова берёт, и убирает куда-то, решившись.

Цююань не удивляется. Пальцы слегка огладили горлышко бутылки. Сожаления отпечатались на её округлых боках, сожаления ждали его здесь – отпечатками, эхом, отголосками.

«Цююань, вернись!» — я не мог вернуться. В тот момент я действительно бежал. Так было правильно. И – опасность шла за мной по пятам.

Он не преувеличивает. В последние дни его меч вкусил крови не только людей в красных одеяних, но и иных – тех, кто носил форму агентов Минтина. Цююань не любил сражаться с ними насмерть, но иногда случалось. Он никогда не говорил – «у меня не было выбора». Он принимал чужую готовность к смерти точно так же, как собственную. Даже если умирать он не имеет права.

— И… просил передать, что хотел бы с вами встретиться, — меня это не касается, хочется сказать Цююаню, развернуться и покинуть эту гостиницу. Уйти достаточно далеко, чтобы Кальчаро не смог больше на него выйти. Потому что преследующая его опасность не иллюзорна. У неё смертоносные клинки и винтовки. И те, кто преследует Цююаня, запросто сыграют на его совести, пригрозив гражданским. Поимка государственного преступника просто важнее, чем жизнь какой-то деревеньки на фронтире.

Однако присутствие лидера «Призрачных Гончих» может изменить расклад сил. Кто-то просто не станет соваться сюда, не рискуя навлечь на себя проблемы со стороны Цзиньчжоу. Это не значит, что Цююань всерьёз рассматривает такую возможность. Но он уже привык к тому, что не может контролировать всё на свете. К тому же, он в любом случае собирался здесь заночевать. Присутствие Кальчаро — лишь одно из обстоятельств.

— Хорошо, —  отвечает Цююань хозяйке. Хорошо, он останется здесь. Он встретится с Кальчаро – это не помешает его планам. Он опять уберёт в ножны меч?

«Не только поэтому. Я должен буду кое-что поведать ему».