Кто-то решил бы, что десять дней – достаточный срок для того, чтобы всё как следует обдумать. Орму хватило одного, потому что в его случае всё было так же ясно и прозрачно, как в атлантических глубинных льдах. Его предали те, кто был ему ближе всех, решив, что его политический вектор им не угоден. И они нашли себе нового, удобного правителя, как раз такого, который не будет знать ничего об их мире, и которому будет легко пудрить мозги своей пацифистской чушью. Тридцать с лишним лет этому человеческому бастарду было ничего не нужно, и вот теперь он решил заявиться и получить сразу всё.

Что же. Он и сам верил когда-то Вулко. Правда, это было очень и очень давно. Отец готовил его к этому, постоянно напоминая, что недальновидность и наивная вера – такое же проявление слабости, как и жалость. Пускай Вулко с пелёнок учил его сражаться и держать трезубец в руках, именно Орвакс выпестовал в нём твёрдость характера и бесстрашие.

«Не плачь по матери, Орм. Она предала Атлантиду и нас. Она предпочла отсталую, грязную сушу и должна нести ответственность за свой выбор. Мы все должны нести ответственность за свой выбор и за последствия, к которым он приводит.»

К последствиям своего выбора он был готов уже давно.

— Дело не в желании, дело в проявлении силы. Испокон веков тот, кто вступал на трон, свергнув предыдущего короля, должен был убить его. Это — знак его непоколебимой власти и того, что никто не смеет оспаривать его право. — После краткого экскурса в порядки подводного мира, Орм улыбается почти мягко, снисходительно. — Но ты не убьешь меня. У тебя кишка тонка, братец. А ещё мама будет ругаться и накажет тебя.

Смерть… да, он видел для себя в ней единственный выход. Побеждай или умри – такова суть их мира, который учил никогда не прощать предательства и, в этом была своя бесспорная истина. Тот, кто предал однажды, предаст вновь. Разве не поэтому он сейчас оказался здесь? Он любил мать, но даже она все свои надежды и всю веру вкладывала в своего бастарда. «Она сделала свой выбор. Она предала нас. И за это должна быть казнена». Тогда он был ещё слишком маленьким, чтобы понимать это, но теперь он видит. «Вы оба мои сыновья, но Артура я люблю больше».

Орм медленно подходит ближе к барьеру, который отделяет его от всего остального океана, — они решили, что безопасней будет держать его в пузыре без воды, — и становится напротив Артура.

— Даже не знаю, кто теперь из нас в большей тюрьме. Я – в этой имитации суши, или ты – в Атлантиде, — это действительно приносит ему удовольствие. Они с Артуром почти в одинаковых позициях. Хорошо, что Вулко сдержал слово и выдал ему камеру «с видом». Конечно, она находилась в отдалении, но была обеспечена проекторами, чтобы наблюдать за величием нового царя. – Ты занял мой трон, что же тебя остановило от того, чтобы занять и мою кровать?

Пусть скажет своё примитивное «она неудобная». Как будто хоть что-то может быть удобным для того, кто всю жизнь провёл на земле. Поплескаться пол часа в водице и жить здесь – совершенно разные понятия. Сейчас Орм понял это как никогда, потому что тюрьма своё дело делала – угнетала своей примитивностью, гравитацией и жесткой койкой.

— Знаешь, вы можете считать это новым дыханием, новым течением, которое подарит Атлантиде другую жизнь, лучшую. Но единственное, что ею может править — это страх, укоренившийся в её жабрах так прочно, что только он и сможет сдвинуть эту древнюю цивилизацию с мёртвой точки. Как скоро ты поймёшь, Артур, что они не желают знать землю и тех, кто живет на поверхности? Как скоро ты разочаруешься в этих порядках, когда увидишь, что одного твоего слова — безумно мало, чтобы они сами захотели что-то менять в своей закостенелой жизни? Царь Нерей понимал это. Поэтому он поддержал мою идею. Но он сам... скован страхом не меньше. Он ни за что не выступил бы открыто, и ему проще было поверить в тот спектакль, что я разыграл перед ним, и состроить из себя жертву обстоятельств. — Орм подходит ещё ближе к такому расслабленному на вид братцу и говорит уже тише, — удачи тебе, Артур. Правда. Она тебе понадобится. Потому что, когда чаша страха перевесит, они увидят твою слабость. И отступятся от тебя. Так решаются дела в нашем мире. Выживают сильнейшие. Я не врал, когда говорил, что тебе здесь не место. Я хотел тебя предостеречь. Тот, кто не жил здесь, не может понять сердце этого мира. И я подозреваю, что там, на земле, тебя так же мало кто готов слушать. И еще меньше тех, кто готов идти за тобой. Потому что ты явился сюда один. Люди всегда были упёртыми, алчными и зазнавшимися. Ты — яркое тому подтверждение. С чего ты решил, что можешь повлиять на мир, о котором знаешь лишь из сказок своей матери?