Под схлопнувшимися над головой скалами, размазанными острыми рельефами импасто - дрогнувшей в самой начале рукой, что пыталась тыкать жесткой кистью в попытках затереть собственную оплошность, пока мать и отец не увидали  и не сделали выговора. Удушливая свежесть, полная лачного резкого амбре, которым сверху покрывают вдоль вязких мазков, сладковатый, пыльный, вечный аромат закрепителя и старого льняного холста одного мальчика, вынужденного вечность медленно возить кистью вдоль своей темницы, неимоверно уставшего, навсегда обреченного.
Версо носком сапога пинает камень прямо в раззявленную пропасть перед застывшим монолитом, вдоль непроложенной тропы над склонившейся седой головой и его покрытые пылью и масляными разводами сапоги помнили каждую неровность грунтовки под тонкой имитацией земли в попытках прорваться через прозрачный купол чужого самообмана.

  Нет.
    Не земля.
    Холст.

Всегда этот проклятый пожелтевший холст. Крупнозернистый, жесткий, неумолимо чужой, не его след, не его память, не его чувства, расстилающиеся вдоль мерцающего в небе сияния, обманкой несуществующих границ, куда можно улететь, стоит только Эскье попросить и он замашет тряпичными руками, взмывая вверх. К тому самому небу, что не сияет и не смещает точки белых звезд поверху, лишь только вечный, бездушный градиент. От вязкого ультрамарина к выедающему сетчатку лазури, ни намека на облако, которое могло бы принять иную форму, покрываясь смешливыми барашками, какие дети любят выводить по бумаге. Только те же несколько клочковатых пятен сфумато, размытых и невесомых, застывших в одной точке навсегда на которых свет падал ровно, плоско, без жалости и с пугающей техникой - Алина была истинным профессионалом, что рисовала поверх собственной потери, пытаясь вымарать боль из сердца и из памяти.
За спиной чужая жизнь, что горела кострами и хлипкой надеждой, дорогой, устланной костьми и остатками хромы, резкими мазками поднятых вверх рук, пытающихся просить милости у неба и тех, кто их создал. но их создатели не ответят, они заняты друг другом и собственными потерями. Такие же самые обычные люди, как и те, кто пытался им противостоять - наделенные возможностью выводить светотень, начинающую двигаться по собственной воле.
На этом изуродованном, обреченном мире, размазанными по хосту слезами и выплеснутой ярости с обидой на весь огромный и несправедливый мир. Версо сжимает пальцы на собственном клинке, отдает в голове набатом приевшейся вины существования, желания сгореть в огне еще один раз, до лопающейся под высокой температурой кожи, запахом жженых волос и медленно вытекающих глаз.
  Сгорать и правда больно - он проверял.
А потом вновь открывал глаза, словно с душного похмелья с чувством полного разочарования и осознания, что вся пережитая боль оказалась зазря.
Жители Люмьера смерти боялись, она высилась над ними черным монолитом с вырезанными цифрами обратного отсчета и склонившейся в горести куклы Художницы, что оплакивала свой ненастоящий мир, терзаемый и фальшивый, как и те, кого она сотворила.
Бесконечно ограниченный, сжатый до одного лишь города, за пределами которого лишь только растертый подмалевок, резкими мазками жесткой кисти - первичный слой, на котором оказалось слишком много слоев. Со сгорбленной статуей, отражением чего-то настоящего, перенесенного сюда частичкой реальной жизни, находиться в которой оказалось нестерпимо больно.
Версо шеей ведет, отзываются хрустнувшие позвонки глухими щелчками, мешаются с гулом бродящего мимо скал ветра и долетающего из-за поворота горького привкуса дыма, мешающегося с терпким виноградом откупоренных мехов. Он лишь только хмыкает, бедняга Эскье всегда был падок на красивых женщин и их мольбы, особенно, когда они выражали столь активную заинтересованность его внутренним миром, в котором плескалось взбалтываемое вино.
— А королева горы будет делиться награбленным или совесть не позволит вернуться к владельцу? — Он приземляется рядом с Сиэль, костер ярко горит, мелькает искрами разлившегося ихора и яркими масляными кляксами, тянет жаром и чадящим смогом сыроватого хвороста, которого набрали в низине у ручья. Здесь всегда одно и то же время года, иногда холодней, иногда теплее, меняется лишь только там, куда путь держишь, если хочешь изменений, хрустящего под ногами снега или душного и влажного воздуха побережья, на котором маленькие создания веселятся в простоте своей души и пытаются копировать человеческие игры, добавляя в них свой уровень куража, от которого у любого другого человека моментально сведет мышцы в судорогах от перенапряжения.
Версо перехватывает зеленую бутылку, жидкость внутри булькает призывно, мешает в темноте зелень и кармин, превращая все в черное марево, что тут же стекает по горлу вниз, чуть теплое, обжигающее и ухающее прямо в пустой желудок, принимаясь плескаться и мешаться с кислотой, разъедая стенки изнутри.
— Где Люнэ? — он рассматривает пустой лагерь, разбросанные вещи, разложенные спальники, неизвестно откуда притащенный граммофон с бутоном металического усилителя звука, что изрыгал из себя хрипловатые аккорды. Он видел, что Моноко потащил за собой Маэль, довольно размахивая одной из множества коллекционируемых ног, в полном предвкушении возможности опробовать новый аксессуар и обратиться в очередную яркую кляксу, которых здесь оставила Клеа - та самая, настоящая, жестокая, что смотрела на него, как смотрят обычно на паразитов, забравшихся в родной дом и пирующих на остатках, что бросили хозяева.
За девочку можно было не переживать, Моноко, в отличие от него, в отличие от всех остальных, не считая Эскье, все-таки обладал тем, чего лишены были все остальные нарисованные создания и пленники - часть души создателя. Детскими наивными представлениями о друзьях-приключенцах, что пускаются в этот большой мир, готовые встречать опасности. И как и Эскье, старый друг мог постоять не только за себя.
— Что тебе сегодня говорят карты? — Версо трет огрубевшей ладонью затылок, пальцы впиваются в обветренную, покрытую слоем пыли кожу и мышцы струнами отзываются, воют и по телу разносят натянутое чувство, смесью дискомфорта и удовлетворения. Холод земли мешается с жаром костра перед пыльными истоптанными сапогами, кидаются резкие черные тени за спины и уносят в пляс.