|
Про аль-Хайтама говорят разное.
Одни обращают внимание, насколько он (даже по меркам Академии) умен. За этим часто следуют сожаления: как жаль, что у такого одаренного молодого человека нулевые амбиции! Какого обаянья ум чахнет на скучном посту секретаря.
Другие сетуют, что секретаря никогда нет на этом самом посту, а бумаги приходится оставлять у него на столе. Там такие стопки, когда он успевает все разобрать? Не дай Кусанали потеряет еще... К счастью, для таких тревожных господ есть простое подтверждение: отказ на финансирование приходит в кратчайшие сроки. Непонятно, когда только ленивый секретарь успевает просматривать заявки.
Третьи расскажут вам, что аль-Хайтам, несмотря на поверхностную вежливость, крайне нелюбезен; что демонстрирует отсутствие интереса к окружающим явно и без малейшего стеснения; что он высокомерный, самовлюбленный, не замечающий чужих талантов сухарь, которому плевать на людей.
Четвертые добавят, что он к тому же еще и чудак. Кто в здравом уме будет черпать информацию из печатных книг? Любой в Сумеру знает, что цифровые данные регулярно обновляются для исправления неточностей. А бабушкина библиотека хранит все ошибки прежних лет - как опираться на нечто непроверенное, неопределенное?
И все же, едва у аль-Хайтама выдастся свободная минутка, он ныряет в очередную бумажную книгу. Если подумать, где гарантия, что цифровые данные не содержат ошибок? И кто сказал, что слепое доверие к данным Акаши принесет ему как ученому пользу? Сколько он таких доверчивых исследователей повидал - невероятно уверенных в своей правоте, попросту не имеющих привычки мыслить критически? А ведь это краеугольный камень трезвого ума.
Как хорошо, что бабушка аль-Хайтама никогда не мешала ему читать столько, сколько он хотел. Как хорошо, что она дала ему первые наставления о том, как просеивать избыточную информацию. Как хорошо, что она рано перевела его на домашнее обучение, поняв, что в школе он умирает со скуки. И спасибо ей за ходатайство - когда аль-Хайтам поступил в Академию, то узнал, что она позаботилась о разрешении посещать занятия в других даршанах.
Спасибо ей за всё.
Кто знает, что за человеком стал бы аль-Хайтам, если бы не она. Может, одним из тех, чьи заблуждения он видит изо дня в день, читая научные работы. Слушая надменные рассуждения, видя гонку за признанием, властью, моральным превосходством от осознания, что уж ты-то докопался до истины.
Как будто она непременно познаваема хрупким человеческим умом. Еще и во всей полноте.
Вот что такое самомнение.
Хараватат - даршан семиотики и изучения древних рун, и в этом выборе аль-Хайтам пошел по стопам отца. Не из сыновьей преданности, впрочем - его самого всегда привлекала стройность языка и знаковых систем вообще. Язык определяет мышление человека. Примечательно, что изучать происхождение языка в Тейвате строжайше запрещено.
Однажды, размышляя над этим, аль-Хайтам обнаружил под обложкой книги Глаз Бога. Любопытно - говорят, момент его получения очень значим для человека. Но со своей стороны аль-Хайтам считает эту силу лишь одним из многих средств в своем распоряжении. Да и... ум решает куда больше. Мало ли людей владеют элементальной стихией, а всем ли это помогло?
Аль-Хайтаму, впрочем, этот инструмент принес немало пользы. С его свободолюбием и привычкой путешествовать в одиночестве умение дать бой кучке пустынников - не роскошь, но необходимость. Только Кавеха о его боевых навыках не спрашивайте, этот любит приукрасить. Кстати, его комментарии о тяжелом нраве Хайтама также необоснованны, и расширившийся круг общения секретаря тому подтверждение. У тех, кто докопался до приятельских посиделок с аль-Хайтамом, наверняка сложилось совершенно иное мнение о его характере. Он вообще-то весьма сговорчив.
А ученых из Академии лучше не спрашивать. Их суждения в этом вопросе не менее ограничены, чем в любых других.
пример поста Аято показалось, или ему только что... предъявили симметричное "я слежу за тобой"? Он улыбается Томе все с той же благосклонностью Шрёдингера — на случай, если он действительно настоящий друг Аяки, но с готовностью без сожалений разобраться с ним соразмерно любым прегрешениям в ее адрес. Несмотря на вину за все годы поврозь, Аято чувствует себя не просто вправе так оценивать окружение сестры — это его ответственность, и сейчас он вдвое ретивее, потому что слишком многое упустил.
Тома ведет себя безукоризненно вежливо — исполнительно, уверенно и без раболепия. Аято смотрит ему прямо в глаза лишнюю пару секунд — и тот не отводит взгляд. Не от большой наивности — Камисато это понимает тем же нутряным чутьем, каким узнал Аяку по голосу.
Это что-то на уровне инстинкта.
Он делает насечку на полях — и двигается дальше.
Насечки добавляются. Аято приходится использовать все свои социальные навыки, словно он на переговорах — только в этот раз его личная ставка очень высока. Он одновременно пытается немного познакомиться с Аякой, оценить ее отношения с Томой и оценить его самого. Взаимодействие с ним по сути превращается в собеседование еще до того, как он улаживает дела внутри чайной — милой, кстати говоря, пусть простоватой, но явно обустроенной со знанием дела.
— Спасибо, Тома, — говорит Аято, опережая сестру. Это наилучший вариант из возможных. Их не беспокоит буквально никто — даже обслуживающий персонал.
Оставшись вдвоем, они несколько секунд молчат. Потом Аято снова протягивает руку ладонью вверх, и Аяка мягко кладет на нее прохладные пальцы.
Она еще по дороге обмолвилась, что помнит далеко не всё. Когда решилась взять слово в разговоре — тоже вздумала извиняться. Она всегда была ответственной девочкой и брала на себя слишком много. Если бы Аято мог и умел проявлять эмоции ярко и если бы они были дома — он бы обнял ее. Но в тот момент только попросил сестру ни в коем случае не винить себя и позволить воспоминаниям вернуться — теперь, когда у нее будет много ниточек, которые помогут.
В чайной пахнет деревом и играет тихая музыка. Аято гладит большим пальцем костяшки Аяки. Улыбается немного.
— Такое сильное крио.
Кому-то это замечание могло бы показаться сухим и прагматичным. Кто-то сказал бы, что Аято отвратительно холоден и буквально любая другая тема была бы лучше для первого разговора наедине. Но в их семье сила в любых проявлениях похвальна. Это закладывалось с детства. Даже матушка, когда садилась с одним из них за сёги, не упускала шанса похвалить сильную стратегию или ход. А уж если речь идет о стихии...
Аято говорит это, учитывая волнение Аяки в момент их встречи. Самую малость любуется — искренне. Сознательно дает ей понять, что ничего страшного не увидел, что не осуждает недостаток контроля. И сжимает руку легонько, но ободряюще.
— Будешь заниматься со мной?
— Конечно, — она соглашается от души, и на миг Аято удивляет яркая искренность ее отклика. И твердый ответный взгляд.
"С кем поведешься", — думает он первым делом. Забавно.
Но от его улыбки Аяка тут же смущается и опускает глаза, как будто позволила себе слишком много. Рядом с братом уроки этикета возвращаются в память со всей силой — сами собой. Она вспоминает матушку, которая всегда вела себя безупречно.
Аято развеивает осадок от этого момента, задавая какие-то вопросы о самой чайной — Аяка рада отвлечься, так что Тома застает совсем расслабленную атмосферу. Аято не сразу понимает, что тот накрыл всего на двоих.
Неподдельное замешательство Томы настолько забавное, что Камисато улыбается искренне:
— Еще немного — и я решу, что вы отлыниваете от близкого знакомства со мной.
Может быть, это насмешка: "Что, испугался?"
Может быть, скорее угроза: "Тебе не сбежать".
Может быть, и правда благосклонное: "Подойди поближе".
Так или иначе, Аято складывает руки на коленях:
— Ничего не поделаешь. Мы подождем, пока вы принесете порцию и для себя.
Он мог бы сказать это менее беспечно. Это даже не пассивная агрессия, потому что Аято, в общем-то, рад возможности поставить Тому в еще более неловкое положение и посмотреть, как тот себя поведет.
Кроме того... если Тома настолько сообразителен, как пока показалось, он поймет, что его дразнят. И, возможно, начнет злиться. А от злости люди становятся менее осторожны. Это может быть любопытно.
| |
