Vittorio Viscardi
Vedi Venezia e poi muori
Широко известный в узких кругах Витторио Вискарди, господин, даже за пределами сцеы поддерживающий образ неоднозначный и загадочный, о себе рассказывает довольно охотно, но верить всякому его слову не стоит. По его рассказам выходит, что родом он из Галисии, куда перебрался еще его дед, почтенный торговец тканями, учился в Саламанке теософии, но оставил этот путь из-за «гонений и преследований», много странствовал, переменил несколько профессий и волею случая, нашел себя в актерстве и сочинении пьес для театра господина Маджафуоко.
В этой истории правдой является только то, что Вискарди и в самом деле два года изучал богословие в университете, но и только. Да и не был он от рождения ни Витторио, ни Вискарди
Кардинальский бастард, крещеный Лучано, и записанный по фамилии матери, Деодатос уготованного отцом пути к богатству и влиянию он свернул на страда Нуова к болонским шлюхам. Те приохотили его к трактирам, появившийся в этих трактирах друзья – к вину и играм. Они же, эти друзья, помогали с работой, когда женщины, вино и карты довели молодого человека до полного безденежья. Мать к тому времени лет десять как бывшая супругой одного из римских ювелиров, помогала деньгами, отец же, человек, очевидно, мудрый и в людях разбиравшийся, в подачках неблагодарному отпрыску отказал. И более того, письмом уведомил того, чтобы впредь тот не беспокоил его просьбами. Росли долги, бросали женщины, находились новые возможности и юноша в одной только Болонье переменивший за пару лет пять мест от книгопечатной мастерской до темного кабинета с секретарской конторкой в Синьории, приобрел определенное знание жизни и тот сорт цинизма, каковой отличает юных философов от жизни от философов от книг.
За кулисами театра оказался случайно, увлеченный в ту пору одной актрисой и искавший её общества и взаимности своим чувствам. Однако же обнаружил, что юная, невинная дева на сцене, томная соблазнительница во время свиданий, на самом деле оказалась гневливой, жадной и крайне расчётливой особой, легко отдавшей свою благосклонность богатому торгашу. Однако к тому времени, люди из её окружения, актеры, сделались его знакомцами и даже приятелями. И вот однажды один из них, слегший с тяжелым влажным кашлем накануне премьерного выступления, предложил себе на замену Луку не столько, потому что видел в нем актера, сколько, потому что ростом и телосложением они были одинаковы.
Так волей случая, Лучано оказался на сцене, а поскольку болезнь не отпускала того, кого он заменял, директор театра предложил ему, вместе с костюмами, и прочие роли. И как-то вышло это само собой, как прежде сами собой случались в жизни Деодато попойки, драки, выигрыши и проигрыши.
«Консунтива», как назвал эту болезнь лекарь, которому показывался больной, не позволила бедолаге вернутся на сцену. И осень, потом зиму и весну, Лучано провел в театре. Летом же уехал в Неаполь, ведомый желанием увидеть этот город, и какое-то время ему везло в игре, потом в любви, а потом он не придумал ничего лучше, как поискать места в неаполитанском театре, куда был принят, пусть и не без критики, касавшейся, среди прочего и его имени. Так в Неаполе он и стал Витторио Вискарди. Оттуда же и перебрался в Венецию, соблазненный рассказами моряков о красоте и таинственной магии этого города. Словно бы через их слова Венеция позвала его.
А позвав, приняла, когда он приехал.
И хотя Витторио пытался поначалу вернуться к родному своему имени и найти работу более благородную, но, в конце концов снова оказался на подмостках и снова в ролях обманутых мужей, коварных злодеев, подлецов и предателей.
К цинизму его, огранённому годами и амплуа, прибавилось несколько серебристых нитей первой седины.
Грядёт Конец Света. Об этом говорят священники, проповедуя своим прихожанам, об этом шумно болтают пьяницы в трактирах и испуганные дети в своих спальнях, ожидая, когда истает свечной огарок и тьма, захватившая город, просочиться и в их убежище.
Это доподлинно известно дожу Николо Контарини, с которым беседуют ангелы.
В свете факелов, внесённых рабами внутрь святилища, лицо мраморной статуи, казалось, ожило. Красновато-золотистые отсветы, разливаясь по полированным выпуклостям статуи — щекам, губам, спинке носа, подсвечивали предплечье левой руки, прижимавшей к телу сноп колосьев, и изгиб серпа в правой; кровавыми струйками обозначились тонкие правильные заломы складок покрывала и подола широкой туники. Достаточно было обладать толикой воображения, чтобы, следя за игрой бликов и отсветов на лице Цереры, вообразить, будто богиня следит за вторгшимися в её тихую и всеми забытую обитель людьми с неодобрительным вниманием.
Юний оставил суету и возню с осмотром святилища рабам, а сам подошёл к алтарю, движимый любопытством и желанием узнать, так ли забыта оставленная Элианами Церера, как кажется. Пусть не было поблизости от святилища домика, где жили бы жрицы, чествующие богиню должным образом; пусть не совершались обряды в дни сева и жатвы, и на алтаре не лежали цветы и колосья — свидетельств, что люди приходят сюда, было достаточно. Мелкий мусор — ломаные стебли пшеничных колосьев и сухие, скукоженные и бесформенные виноградные листья — не мог быть принесён сюда ветром, а птичьего помёта, белесыми подтёками украшающего алтарную чашу, было достаточно, чтобы прийти к выводу, что маленькие посланцы богини принимали от её имени скромные жертвы местных крестьян или рабов виллы, если те приходили в святилище с просьбами более личными, чем забота о хозяйском урожае. Сам Юний отказался бы приносить жертвы статуе, что так и не стала пристанищем бога, но прекрасно понимал, что простолюдинам зачастую безразлично, посвящено ли изваяние богу или является всего лишь камнем, обработанным резцом скульптора.
Укрыться в маленьком святилище было негде. Но отчего-то Сабин не приказал своим людям покинуть его и искать дальше, а придирчиво осматривал занесённый песком пол, словно рабы и собаки недостаточно истоптали его.
— Ну что за вопрос, Гай Валерий, — поэт едва не рассмеялся, но вовремя вспомнил, что сопровождает декуриона, занятого серьёзным поручением. — Если бы речь шла обо мне, то я предпочёл бы не сталкиваться с необходимостью соваться в темноту, где нельзя разжечь огонь. Даже у Цереры, — поэт тронул рукой бедро статуи, которую обогнул, чтобы встать рядом с декурионом, — были два факела, когда она спустилась в царство Плутона за своей дочерью: интуиция и разум. Может быть, тебе попросить богиню об их свете и не жечь здесь бесполезный огонь?
Легкомысленный и занятый лишь своими размышлениями, редко серьёзными, Флавий даже не потрудился задуматься о том, куда могли деться беглецы, ушедшие, если верить чутью собак, совсем недалеко от виллы. Конечно, случись ему увидеть во время стог сена или убранной на поле соломы, он велел бы разворошить его и проверить, не укрылись ли там люди, но время жатвы ещё не наступило. А прятаться меж рядов виноградных лоз было бы приятно с другом и любовником в жаркий полдень, когда можно скоротать час-другой за беседой или поцелуями и ласками, но бессмысленно, зная, что за тобой мчатся всадники и собаки.
— Да и хватит уже рассматривать пол. Поверь, Сабин, он не разверзся, и земля не поглотила глупую девицу с её рабами. Случись так, мраморные плиты треснули бы, а мусор, — Юний легонько надавил носком сандалии на пол и чуть двинул ногу вперёд, собирая горкой тонкий слой нанесённой ветром земли, — осыпался бы.
