Появление Дзего.

Подножие Фудзиямы.

Холодный ветер гнал по склону серый снег, смешанный с пеплом. Земля содрогнулась, и по окрестностям прокатилась волна животного ужаса — людям показалось, что священный вулкан пробуждается. Началась паника, эвакуация... но было уже поздно. . Воздух у подножия исполинской горы, словно раскалённая печь, дрожал от нестерпимого зноя, чуждого этим местам. Тень, некогда бесформенная, сгустилась, обретая очертания.
Он стоял неподвижно, словно изваяние из тьмы, вперив взгляд в идеально симметричный пик. Совершенство? Нет, лишь обманчивая пауза перед бурей. Призрачная иллюзия покоя.
— Жалкие ничтожества, — прогремел голос, подобный скрежету гранитных валунов, перемалываемых в жерле преисподней. — Вы недостойны глотка воздуха. Пришло время проклятым духам вернуть себе законное место.
Страх, исходящий от тысяч обречённых, стал последней, роковой каплей, переполнившей чашу терпения. Так, в пламени презрения и испепеляющего гнева, явился миру Дзёго, олицетворение абсолютного зла. Его единственный глаз, подобный раскалённому углю, медленно открылся, отражая пламя, более древнее, чем любой человеческий костёр. Он видел истинную сущность горы – не идиллию заснеженных склонов, а клокочущий в её глубинах огонь, готовый вырваться на свободу.
— Самозванцы, — изрыгнул он слова, насыщенные вековой ненавистью. — Вы молились ей, трепетали пред ней, но предали забвению её истинный голос. Забыли дыхание пепла, погребающего всё живое под своим саваном.
Он сделал шаг вперёд, и снег под его обнажённой стопой мгновенно превратился в чёрное, обсидиановое стекло, оплавленное жаром преисподней.
— Вы — лишь жалкое отражение величия этой горы. Снаружи — лоснящаяся лицемерная оболочка, скрывающая разъедающую гниль, а внутри… там клубится смрадный клубок из страха, злобы и всепоглощающей ненависти. Вы — пустые, выхолощенные сосуды, а мы — ваше истинное нутро, гнойное содержимое, что вы так отчаянно пытались скрыть. И час пробил, час ему вырваться на свободу.
Он вознес руку, и в обугленной ладони зародился пульсирующий сгусток малинового пламени, пожирающий свет. Воздух вокруг затрещал.
— Пришло время напомнить этому ничтожному миру, что такое истинное бедствие, что такое подлинный ужас. Я — Дзёго. И я — его предвестник.
Где-то высоко на склоне раздался глухой хлопок. На белоснежном склоне, как кровавая язва, распустился миниатюрный вулканический кратер, извергающий сноп ослепительно-горячих лучей. Это было начало.

Страх, рождённый людьми, принимал разные формы. Он обретал обличья, которые были знакомы каждому, кто когда-либо чувствовал себя уязвимым перед лицом природы. Дзёго не удивился, когда встретил Ханами — другого проклятого духа, порождённого человеческим страхом перед самой природой. Она была воплощением цветения и разложения. Их ненависть к самозванцам-людям была универсальным языком, на котором они могли общаться. Ханами, с её цветущими ветвями, олицетворяла весну, но не ту, что приносит радость и надежду. Это была весна, полная разрушений, когда цветы распускались на пепелищах, а их аромат смешивался с запахом горелого. Она была воплощением того, что природа может быть не только красивой, но и беспощадной. Вместе с Дзёго они стали символом нового порядка, где страх и разрушение стали основными законами.

Затем Дзего столкнулся с Гето. Сугуру не был порождением проклятий, он был одним из тех, кого Дзего так яростно презирал – человеком, пусть и наделённым проклятой энергией. Но, как ни странно, он сумел дать достойный отпор в их столкновении. Казалось, их цели совпадали, или, по крайней мере, Дзего убедили в этом. Так родился хрупкий союз проклятого шамана и проклятого духа, предвещавший закат эпохи ничтожного человечества.