Сначала было отчаяние. Нелтарион принял настойчивую помощь дрожащих от превкушения голосов, готовый к неотвратимости наказания. В их вкрадчивом шепоте, срывающемся на животное урчание — хриплое и ломанное, как ехидный смех гиен — дракон чувствовал явную угрозу. Но еще большую угрозу он ощущал от собственных созданий. С громким треском сломался Наз’уро; ослепляющее золотое сияние артефакта жалобно моргнуло и угасло, а армия драктиров вдруг оцепенела, вкусив неизведанной прежде свободы.

«Они нестабильны. Они опасны. Они разорвут тебя на куски».

Он каждый раз отмахивался от этого назойливого шепота, убеждая себя, что враг всегда будет сеять зерна страха и сомнений в его душе; только силой воли можно было противостоять этому непрекращающемуся давлению. В недрах Азерот, в его подземной лаборатории, их голоса звучали все громче и четче.

В конце концов, после нескольких десятков неудачных экспериментов, он взял свое совершенное творение под полный контроль. Но стоило оковам треснуть, как в груди наконец разорвался панический ужас.

Для Нелтариона это был конец.

За отчаянием пришла беспомощность. Нелтарион собирал себя снова. По осколкам, по крупицам — он жалко дрожал и свернулся на полу, словно маленький слепой котенок, и тихо-тихо скулил — его собственных мыслей было не слышно за нестройным хором голосов, перебивающих друг друга, рычащих и воющих в его голове.

Ему было так страшно. Теперь он был чужим солдатом, жалкой марионеткой, лишенной собственной воли. Он перестал слышать сам себя.

Так рождается тьма.

За беспомощностью был страх. Он забыл свое имя, чтобы не забыть, как ему страшно терять контроль, как страшно быть слабым, как страшно быть ведомым. Среди всех своих кошмаров тот, кто занял место Нелтариона, выбрал самый страшный — теперь, оглядываясь на него, он никогда не захочет вернуться.

Смертокрыл знает: чтобы не утратить власть над собой, нужно стать сильнее тех, кто жаждет над ним контроля.

За страхом родился тайный план. Аспект Земли ревностно оберегал свое знание; он точно знал, что стоит кому-либо возжелать его силы, они непременно вступят с ним в схватку. Никто больше здесь не был его другом, его союзником. Непринужденный смех, неловкие шутки, обеспокоенные перешептывания, пропажа Ноздорму и тревога по поводу Пылающего Легиона — все это сплелось в один неразборчивый шум, тревожный и давящий на голову. Все это было нужно, чтобы отвлечь его. Все это они придумалти, чтобы лишить его силы.

Но он их всех обманул.

Тайный план дал ему силу. Она разрывала его изнутри, сочилась жидким огнем между его чешуек, заставляла толстую драконью кожу лопаться и расходиться уродливыми трещинами. Несмотря на это, Смертокрыл все еще даже не думал отступать. Его громкий, утробный рык, полный нестерпимой боли, периодически разрывал пространство и отражался от стен подземелья. Мелкая каменная крошка сыпалась на головы напуганных гоблинов, но они продолжали наживую забивать в чешую своего господина железные пластины, призванные сдержать рвущуюся наружу мощь.

Он едва уже походил на дракона — скорее, на оживший доспех.

Сила стала причиной его смерти. Смертокрыл был так близок к тому, чтобы править миром — но, может быть, позволил себе недооценить врага. Он так и не понял, в какой момент эти наглые насекомые, жалкие смертные существа оказались к нему так близко, нашли его слабое место. Лишившись своей брони, разрушенный и раненый, дракон продолжал бороться — его сила обретала новые, пугающие формы. Огненными щупальцами он тянулся к тем, кого когда-то называл своей семьей, желая крепко сжать их до хруста костей и сбросить в Бездну.

Они его предали, как он и думал. Он всегда это знал. Он это чувствовал. Тех, кто сражался с ним бок о бок с Галакрондом, рискуя не выйти из этой схватки живым, больше не было — польстившись на его могущество, они желали разорвать своего товарища на куски, урвать его плоти и стать его волей.

Нелтарион так сильно любил их. Он не хотел бы знать, что Аспекты однажды предадут его. Смертокрыл же их ненавидел. В последние мгновения жизни в его алых глазах застыла самая настоящяя животная ярость.

Он больше не чувствовал ничего.

От него ничего не осталось.

Кроме злости.

Кроме ярости.

  Кроме ненависти.

Его когти вонзились в землю. Медленно сжимая их, Смертокрыл оставлял на сырой земле глубокие борозды. Казалось, его глаза все еще полны соленой морской воды; свет, тени и нечеткий силуэт перед ним сплелись в мокрый калейдоскоп. Повинуясь инстинкту, Смертокрыл расправляет тяжелые, мокрые крылья и взлетает — кто бы ни стоял перед ним, он только что был дезориентирован и смертельно ранен.

Почему-то боли от нанесенных ран не было. Так странно. Неужели этой битвы у подножия храма Драконьего Покоя вовсе не было?

Голос незнакомки звонко разрезал тишину — и Смертокрыл тут же резко повернул голову на звук. Теперь, сморгнув соленую воду, он куда четче видел силуэт бледной девы с косой. Она казалась такой хрупкой, практически невесомой, будто фарфоровая кукла — но Аспект Земли не позволит обмануть его девичьей красотой. В ее слова вплелась нескрытая угроза.

В ответ на нее Смертокрыл издал низкое рычание и устремился вниз, оттолкнувшись от ветхой башни; камни посыпались на землю, разлетаясь на мелкие куски и поднимая в воздух клубы белесой пыли. Это место было так похоже на храм Драконьего Покоя, но куда же подевалась его стая, его враги, корабли смертных, рассекающие воздух, и морозная свежесть Нордскола?

Еще это место казалось ему слишком тихим. Шум, поднявшийся от его резвых прыжков, ощущался неприлично громким, как эхо в высоких залах позабытого им Аберрия.

— Не делай вид, что не знаешь меня, — в ярости отвечает ей дракон. Вновь оказавшись на земле перед бледной девой, он выпрямляется и раскрывает крылья, накрывая ее своей тенью. — Каждое смертное существо на поверхности Азерота и в его глубинах знает имя своей погибели.