Юстиниан ожидает реакции. Вспышки гнева, приказа немедленно убираться из шатра и Торки в целом, вновь брошенного оскорбления о семье — Ворон уже должен был заметить и, конечно же, заметил, в какой именно момент он дал волю ненужным эмоциям. В конце концов, хоть что-нибудь. Но встречает лишь равнодушный взгляд, в котором видит, как в зеркале, себя самого — нахохлившегося и глупого мальчишку, едва выпорхнувшего из родительского гнезда и присмотра монсеньора, что совершенно не понимает, куда попал.
Как глупо.
И совершенно бессмысленно.

Оборванная фраза как-то жалко застывает посреди новости об обвале, а Джастин уже жалеет, что вообще позволил себя спровоцировать. Замирает с идеально прямой осанкой, хмуро наблюдая за тем, как Алва раздает указания — здравые и соответствующие ситуации, будто бы и вовсе забыв о присутствии здесь графа Васспарда до того самого мгновения, пока не застывает напротив, рассматривая его с долей издёвки и будто бы снисхождения.

— В таком случае, я ошибся. Приношу свои извинения. — Подобным тоном можно замораживать озёра, но вновь веселить Ворона и давать ему повод смотреть вот так Джастин не собирается ни под каким предлогом. Пусть думает что хочет, хуже всё равно уже не будет. — Рад, что в этом наши мнения совпадают, герцог Алва.

Не по званию, по титулу. Чужой власти над собой Юстиниан не признаёт, да и зачем, когда склонившийся над столом мужчина уже тянется к перу и тому самому проклятому назначению. Зато уже покидавший шатёр кэналлиец бросает на него быстрый неприязненный взгляд, очевидно понимая, что с очередным высокородным гостем можно особо уже не церемониться. Джастин не удостаивает его и малейшим поворотом головы.

И тут же чуть не давится воздухом, принимая из рук Ворона подписанный документ о назначении. Да ещё и в должности личного порученца Первого маршала! Поначалу кажется, что это очередная злая шутка, но развернуть лист и удостовериться в чужих словах значит выставить себя полным идиотом. Джастин лишь сдержанно кивает, проглатывая насмешки, а заодно мысленно обещая, что Алва ещё пожалеет о них.

— Благодарю за оказанную честь, Первый маршал.

Впрочем, однозначный приказ — на этот раз это именно он — не оставляет времени на раздумья. Приходится последовать за Вороном, стремительно пересекающим весь лагерь — кто-то пытается отдать честь, кто-то вскакивает, собираясь уступить место у костра (с чего они вообще взяли?), в который приходится постоянно подбрасывать всё новые хворост да поленья, но большинство просто провожают их взглядами.
Нечто тревожное застывает в уже ночном воздухе. Где-то поблизости невидимые всхрапывают лошади, а сквозь мелко моросящий дождь люди и палатки превращаются в зыбкие тени, которые поглощает низко стелющийся туман. Джастин ускоряет шаг, чтобы не отстать, чувствуя, как влажная трава с раскисшей землёй неприятно прилипают к подошве сапог, однако куда больше его волнует, что именно понадобилось Алве в этот поздний час. Там, внутри, он слышал странный разговор, но предмет его оказался непонятен, хотя нехорошее предчувствие, что вскоре всё прояснится само по себе, заставляют его тревожно оглядываться.
Что же произошло?

Лагерь остаётся позади, а здесь, посреди просторной поляны, их уже явно ждут. Хмурые и сосредоточенные о чём-то беседуют между собой уже знакомый капитан Фаварэ с неизвестным военным, стоят наготове мушкетёры и ещё с десяток людей в форме военной полиции. Отыскался даже олларианский священник, тихо читавший молитвы рядом с группой незнакомых людей — и только присмотревшись, Юстиниан понимает, что руки их связаны грубой верёвкой, а на лицах всех до одного застыла мрачная обречённость.
Пленники.
Понимание обрушивается одновременно с усилившимся дождём, не спасают даже широкие поля шляпы — Джастин сглатывает подступивший ком в горле, прекрасно понимая, что именно сейчас произойдёт, и почти не замечает разговоров там, рядом. Кажется, что-то говорит Фаварэ, а может и тот второй, Алва же бросает в ответ нечто равнодушное. Во всяком случае, так кажется. Своё представление граф Васспард успешно пропускает.

— Слушаюсь, монсеньор.

Очень хочется спросить, в чём именно обвиняются эти люди. Не потому, что ему жаль каждого встречного, просто чувство справедливости подсказывает — даже в военное время любое преступление должно быть расследовано по всем правилам. Только вряд ли у пленников была хотя бы малейшая возможность оправдаться или защитить себя. Военный устав, к несчастью, Юстиниан также прекрасно помнит.
И всё же...

Какого Леворукого Алве понадобилось тащить и показывать ему это? Руки сами по себе сжимаются в кулаки, впрочем, на порученца всё равно никто не смотрит. Священник отступает, бормоча молитвы, которые никому уже не помогут, и вперёд выходят мушкетёры.
Что-то внутри требует немедленно вмешаться, задавленное холодным осознанием бессмысленности любой попытки. Он здесь никто, не ему пытаться остановить приказ Первого маршала.
Это и хотел показать Ворон?

Юстиниан не отворачивается, когда гремят выстрелы, все шесть разом. Сизый пороховой дым смешивается с туманом, забивается в нос, едко оседает во рту привкусом чужой смерти. От усталости, накатывающей вместе с чувством собственного бессилия, хочется лечь прямо здесь, на эту самую мокрую траву, смотря, как с равнодушного неба льётся холодная вода. Прав был отец, говоря, что в этом мире нет большей ценности, чем власть. Власть решать чужие судьбы и отнимать жизни. Только вот в глазах обернувшегося к нему Алвы нет ни радости, ни триумфа, вообще ничего. Так могла бы смотреть бездна.

«Вы чудовище» - говорит он одними губами.

— Слушаюсь монсеньора.

Власти... Такой власти Юстиниан не хочет.

***
Выделенная ему кровать в казармах крепости оказалась чуть лучше опасений и сильно хуже ожиданий, однако стоило только голове коснуться подушки, как он проваливается в тяжёлый, тревожный сон, в котором поначалу нет ничего, только молочно-белый туман. И в этом тумане то здесь, то там проступают очертания людей, слышится далёкий шум битвы, залпы мушкетов, крики и стоны умиравших. Сам себя Джастин обнаруживает с обнажённой шпагой в руке, вторая же оказывается внезапно запачкана кровью — опустив голову, он понимает, что кровь его собственная. А напротив, из тумана, проступают очертания человека с возведённым оружием...

Просыпается он резко, в холодном поту, ещё задолго до рассвета. Наскоро приведя себя в порядок, находит Августа Гирке, который уже в курсе последних новостей и явно ими встревожен.

— Такого от Ворона никто не ожидал. Герцог Придд будет в ярости. — Чашка горячего чая в самой обычной металлической кружке приятно согревает после сырости казарм. — Не думаю, что тебя нарошно хотят подставить, но будь осторожен.

Август качает головой и протягивает что-то в зажатой ладони. Небольшая серебряная эспера.

— Это тайно передала Ирэна. Возьми, на удачу.

Холодный металл больно впивается в ладонь, когда он сжимает эсперу. У самого Августа он не видел ничего подобного.

- Спасибо. — Острое сочувствие приходится спрятать за натянутой улыбкой. — Всё будет хорошо, в армии нет места безопаснее, чем рядом с Первым маршалом. А отцу передай... Впрочем, вот.

Джастин достаёт из сумки запечатанное письмо, которое написал ещё в дороге и сомневался, стоит ли вообще его передавать. Вряд ли Вальтера обрадует письменное признание в том, что его сын всё знает и это стало одной из причин, почему он не может больше оставаться в столице.

- Вы тоже берегите себя, полковник Гирке.

Выходить из крепости в сырой рассветный сумрак не хочется до кошек. Видеть Алву ещё больше.

***
Берилл недовольно прядает ушами и зло косится всякий раз, стоит им приблизиться к вороному мориску Первого маршала, то ли чувствуя настроение хозяина, то ли просто невзлюбив собрата с первого взгляда. Стоит признать, чувства своего коня Джастин в полной мере понимал и разделял, однако, в отличие от последнего, в лишний раз не демонстрировал, выполняя ровно то, что ему поручали. Отнеси, передай, следуй рядом. Простые вещи и занятость не оставляли времени на размышления, и это было только к лучшему.

После ночного расстрела пленных Юстиниан всерьёз опасался, что Алва захочет узнать его мнение, и тогда бы солгать не получилось. Только вот Алву мнение порученца явно не интересовало, как казалось, не интересовало вообще ничего, за исключением редких распоряжений да разговоров со своими полковниками и генералами. Узкая дорога уныло тянулась вдоль каменистых гребней, позади слишком медленно тащились обозы и фураж.
А когда едва показавшееся за тучами солнце обозначило полдень, Джастин осознал две вещи — во-первых, невозможно быть персоной при Первом маршале и видеть в нем только чудовище, от которого хочется держаться подальше, а, во-вторых, самого графа Васспарда несколько сторонились уже все остальные, не считая солдат и точно таких же порученцев. И это осознание неприятно удивляло полным непониманием причины, ведь ничего плохого он сделать еще просто не успел.
Отдельно угнетал и тот факт, что ему никто не объяснил, куда именно движется армия (Марагона слишком обширна), а на ночное собрание Ворон его не пригласил.

- Монсеньор, будут еще распоряжения? — Берилл нехотя поравнялся с мориском Алвы, и Джастину приходится даже немного увести его в сторону, пока лошади не вцепились друг в друга. Да что с ним такое? — Или больше расстрелов сегодня не намечается?

Слышать его, кроме Алвы, никто не мог, слишком уж вперёд оторвался бешеный мориск Ворона, а молчать не мог уже он сам.