Ясное безоблачное небо еще даже не изменило цвет, одеваясь в предзакатные багровые шелка, но ощущение надвигающегося вечера уже витало в воздухе. Будь сейчас зима, уж бы давно стемнело, но до зимы еще долго. Еще даже не пошли те проливные дожди, которыми осень сварливо поливает землю.

Горбач стоял у дуба.
Осторожно, словно величайшей драгоценности, загрубевшие ладони коснулись испещренной бороздами коры дуба. Он понимал, что таким образом никак не сможет причинить дереву боль, но все равно опасался этого. Он собирался залезть наверх, а для этого понадобиться хвататься за ветки руками и вставать на них ногами. Он просил за это прощения, хотя знал, что и это не причинит дереву боль. Дуб был огромен и стар, но жив, и обещал пережить их всех. Горбач закрыл глаза и стал вслушиваться. Пальцами он ощущал как ствол дерева покачивается в такт его собственного сердцебиения. Горбач думал, что это бежит жизненная сила, так же как в его собственном тебе бегает кровь.

Потом он протянул руку вверх и ухватился за самую нижнюю ветку. Поднимать голову и смотреть было тяжело, но и необходимости в этом давно уже не было. На этот дуб он бы мог влезть и с закрытыми глазами – так хорошо знал расположение ветвей. Подтянулся, вскарабкался, встал на ноги, зацепился за следующую. Особо высоко влезать он не стал, остановившись в метрах трех от земли. Облюбованная ветвь была весьма удобна. Начинаясь от ствола, она не тянулась вверх, к небу и солнцу, а поначалу шла практически параллельно земле. Словно специально выросла для того, что б на ней сидели или даже полулежали. Так и манила остановиться и передохнуть. Горбач не раз с удовольствием принимал это предложение.
Он уселся и поставил на вервь одну ногу, вторую же свесил вниз, лишь носком кеда едва касаясь нижней, а спиной прислонился к стволу. И вновь закрыл глаза, вновь ловя движения в самом теле дерева.

Сейчас он был один, без Нанетты. Старая ворона уютно устроилась в гнездышке у изголовья его кровати, и уснула. А он не стал ее будить на прогулку.
Так, в тишине и спокойствии, он просидел некоторое время. Слушал шелест листвы, и щебетание готовящихся ко сну птиц. Слушал и улавливал многочисленные оттенки и интонации, мысленно прорастал корнями в дуб, и одновременно дышал в такт с ветром.
В какой-то момент этого показалось недостаточно. Он не задумывался, чего же не хватает. Рука сама, без всякого напоминания извне, скользнула за пазуху, где скрывался мешочек с бережно хранимой флейтой. Пальцы трепетно, с величайшей осторожностью, извлекли инструмент. Уже не совсем Горбач, но то, что носило эту кличку, поднес флейту к губам. Первые звуки – это для пробы. Как инструмент себя чувствует, все ли звуки звучат чисто. А потом, безо всякого перехода, заиграл.

Он играл ни о чем. И в этом «ниочем» было все. Все, что его окружало в данный момент, все, что шелестело, щебетало, скреблось или летало в предвечерних сумерках.
«Ветер, дай мне тяжесть белоснежных одежд» - и он брал низкие звуки, но выдувал их легко, едва слышно. Словно воздушные потоки играли друг с другом на перегонки, завлекая своим азартом листву, что так задорно шелестела от соприкосновения. От ветра он незаметно перешел к разговору с птицами. «Коснись теплом крыла моей души» - высокие ноты, соловьиные трели и переливчатое пение красногрудых малиновок.

Горбач играл.
Он был всем. Он был ничем. И даже Горбачом уже не был.