Скарлет, конечно, понимала, что бог убийства не погладит её по голове и не скажет, что она молодец, не такой это бог и не такие у них отношения (вспомнить бы еще, какие), но почему-то она всерьёз рассчитывала, что убийство селунитки – глупая, бесполезная маленькая жрица, такая же, как ее отец-генерал, никого нельзя спасти, только дать отсрочку перед неизбежным, только продлить бессмысленные мучения, а что в этом хорошего? – что это в общем-то несложное, хоть и отдающее подлостью убийство заслужит ей одну ночь спокойного сна. Всего одну, на большее она и не претендовала.
Напрасные надежды.
Впрочем, облегчение действительно приходит. Оно горчит, как это часто бывает с сильными лекарствами, но действует. Скарлет смутно припоминает – кошмары были всегда, но кошмары кошмарам рознь. Одни наказывают, другие направляют (иногда даже награждают), третьи… третьи просто есть, и к ним не так уж трудно привыкнуть, если понимать, что происходит и почему.
Не её натура сама по себе причиняет мучения, а попытки ей сопротивляться. Она всё это время словно билась в зачарованных путах: чем сильнее старалась вырваться, тем туже затягивалась удавка, резала до крови, а она, одурев от боли, рвалась еще яростнее. Но это в прошлом, Скарлет наконец-то знает о себе достаточно, чтобы вести себя разумнее. В своем смятении она всё перепутала: ее темные соблазны не были вызваны каким-то терзающим её проклятием, напротив, она сама и есть жажда крови, ненависть к жизни, фрагмент божества, облеченный в видимость смертной плоти. А та часть ее, которая считала себя главной и в панике боролась за контроль (и, конечно, проигрывала эту битву), на самом деле была лишь маской, помощником, служанкой, ведь не может же воплощенное Убийство расхаживать по улицам, щелкая жвалами, кто-то должен помогать ему маскироваться, выжидать момент, манипулировать событиями в пользу Отца. (Откуда-то из глубин памяти приходит умное слово «интерфейс». «Если тебе так будет понятнее», – добавляет голос в воспоминании. Ее собственный голос, только пропитанный невероятным высокомерием).
Когда она вооружается этим пониманием, зверь внутри оказывается не так страшен. Зная, что следующая жатва будет в срок, чудовище притихает, расслабляется, соглашается ждать. Доверяется. Так можно сосуществовать вполне терпимо, главное, помнить свое место (и всё-таки выселить иллитидскую личинку, а то это уже лишнее – впрочем, пока она есть, надо пользоваться ее преимуществами). Можно даже обрести своего рода покой. Не ту бархатную, безбольную темноту забвения, которую сулит своим последователям Шар, но определенность, уверенность холодного металла. Клинок в руке Баала не испытывает боли, не колеблется, не ошибается. Не боится.
Она устала, только и всего, поэтому не может толком обрадоваться. Детали ее прошлой жизни станут яснее, когда она доберется до Врат Балдура, а пока достаточно того, что она знает главное.
Достаточно.
Несмотря на все очевидные опасности, связанные с передвижением через проклятие Шар, Скарлет запоздало понимает, что вообще-то окрестности Башен ей нравились. Было что-то величественное и успокоительное в этих землях, почти вся жизнь которых стерта или перековеркана в свое мертвое, насмешливое подобие. В бойне в деревне ничего величественного нет. Грязная, примитивная работа, не отмеченная ни талантом, ни фантазией, ни хотя бы точностью, позволяющей не затягивать процесс дольше нужного. Душа Скарлет жаждет рек крови, гор трупов, вздымающихся до небес, выжженных полей от горизонта до горизонта, а не… Не додумав мысль, она раздраженно сбивает несколько ворон молнией, не заботясь о том, кто кто-то может заметить – если есть, кому замечать, вспорхнувшие птицы всё равно их уже выдали. Хотя гоблинам не хватило бы мозгов, даже если б они задержались. Кто все-таки придумал столько их набрать в этот фальшивый культ? Хочется думать, не она.
Если уж совсем честно, на самом деле Скарлет не отказалась бы сейчас подраться. Лучше даже с кем-нибудь покрупнее гоблинов, чтобы был повод спустить с поводка Убийцу и какое-то время не думать ни о чем.
Эту мысль, как и многие другие, она держит при себе.
Проходя мимо, она задевает ладонь Шэдоухарт своей. Прикосновение почти невесомое, можно подумать, что случайное, если не знать, что Скарлет (когда она в сознании, конечно) вообще ничего не делает случайно. «Не надо, – могла бы сказать она, но всё и так понятно. – Что бы это ни было, оно того не стоит». У них разные боги, но достаточно похожие, чтобы понимать – разочаровывать их не стоит.
Обойдя дом сбоку со стороны уцелевшей стены, она вскрывает запертые изнутри ставни, на пару мгновений замирает, прислушиваясь, а потом забирается в окно. В нос ударяет смрад горелого мяса, разлагающихся тел, дрянного алкоголя, тухлых яиц, квашеной капусты и гоблинских испражнений. Судя по всему, налетчики облюбовали самый большой дом в деревне и стаскивали сюда всё, что казалось им хоть чуть-чуть ценным – горшки из крашеной керамики, столовые приборы из дешевого, но блестящего металла, яркую одежду. То, что было слишком громоздким или слишком бесполезным, чтобы взять с собой, они постарались разломать, порвать или разбить. Та же судьба постигла погреб, в котором хранились припасы.
Добротное, просторное жилище строили с расчетом, что оно будет служить поколениям семьи. Устраивались надолго. Теперь дом стоит, как оскверненная могила, а владевшая им семья бежала, если им повезло, или лежала где-то среди непогребенных трупов, если оценивать их шансы реалистично.
Горелым человеческим мясом несет из кухни – сюда сволокли пленников и допрашивали их. Неизвестно, узнали ли гоблины что-то нужное для себя, но едва ли кто-то пережил их расспросы. Вообще-то можно было бы… Нет. Память послушно делится со Скарлет информацией о трупном яде и разных передающиеся через мясо болезнях. Самой ей это всё неопасно, откуда-то она знает, что Талоне никогда не хватало смелости запустить в неё когти, но остальным нужна нормальная пища.
Скарлет подбирает с пола пару листиков квашеной капусты, отряхивает от осколков и сует в рот. Первое время после крушения наутилоида, когда ее тело восстанавливалось ускоренными темпами, ее терзал постоянный голод. Сейчас это прошло, но привычка проверять на съедобность что ни попадя осталась. Встретившись взглядом с Шэдоухарт, Скарлет качает головой – у нее тоже ничего полезного – торопливо дожевывает капусту и направляется к окну.
Молчание, за которым она пряталась всю дорогу, вдруг становится невыносимым.
– Я полагаю, в Лунных Башнях ты могла обратить внимание на необычайно широкий круг моих, м-м-м, прошлых знакомств, – ровным, бесцветным голосом говорит Скарлет, глядя мимо Шэдоухарт, и уточняет: – Они все меня знали. Миркулиты. Генерал. Гноллы.
Ей мерещатся наблюдающие за ней (и осуждающие) глаза-бусины ее дворецкого. Может, он и правда наблюдает, скрывшись за невидимостью. Неважно. Ничего, кроме очевидного, она не сказала.
