— Я знаю, что подвёл тебя.

Когда он признает вину, внутри все штопором закручивается. Обида, разливающаяся по телу после случайной встречи в Каракуре, поулеглась. На более свежую голову — освобожденную от тлетворного человеческого влияния — его поведение не воспринималось крамольным. Сейчас Кучики отчетливо понимает, что он не мог ослушаться приказа, а значит, что и обиды держать не за что. Офицер криво улыбается в ответ другу и в знак поддержки хлопает его по плечу.

«Даже если отмотать время назад, я не буду обижаться на тебя вновь», — хочется сказать ей, но она вовремя прикусывает язык. К счастью, нельзя вернуться в прошлое, а значит и обсуждать это смысла нет. Он же не глупый — ему будет достаточно слов, сказанных ранее?

Несмотря на говорливость, Рукия не из числа любителей ходить по кругу и обсуждать вопросы, исчерпавшие себя еще в зачатке; к счастью, Ренджи – из того же теста.

Да и между делом — имеет ли какой-то смысл обсуждать дела давно минувшего? Он рядом; обнимает ее так крепко, что суставы хрустят; и он никуда больше не денется. Рукия чувствует это на эмоциональном уровне — словно нечто первобытное, естественное для них самих.

И она сама не денется от него.

Дружба с Ренджи ей судьбой написана: таких друзей в ее жизни больше не будет; да и, не кривя душой, ей никто кроме него не нужен. Он был рядом в самые темные, страшные и холодные ночи. Он ни разу не дал ей пасть духом. Он всем своим видом показывал, что прикроет ее тыл в любой момент, а она отвечала взаимностью. Так будет всегда.

В его объятиях тепло — настолько, что она растворяется в жилистых руках лейтенанта, медленно [бесшумно] тянет носом аромат, исходящий от Абарая, и не может нарадоваться близости с тем, о ком она бредила в редкие минуты одиночества.

Эта радость — печальная. Выстраданная.

Рукия уверена: если бы не Айзен, никто бы из них не собрался с силами и не объявился на горизонте, широко расставив руки для объятий; никто бы не понял ценности дружбы, приправленной щепоткой нищеты и надежд на светлое будущее. Жизнь в Сейрейтее однообразная до отвращения: с жестко регламентированным распорядком дня, расписанным дежурствам в Мире живых, изредка прилетающими оплеухами, [которые, кажется, тоже регламентированы]. В круговороте постоянных долженствований у них не было возможности вынырнуть, оценить риски, заглянуть за поставленные рамки.

Сколько бы длились неловкие и неуместные гляделки в перерывах между тренировками, его отчетами и визитами в поместье Кучики?
Определенно до растворения в вечном и призрачном: чтобы смотреть на поминальный камень, окуриваемый благовониями, и рвать на себе волосы или размазывать слезы по щекам.

Вспоминая сказку о потерянном времени.

«В чем-то есть плюс от предательства капитанов», — горько подмечает она, шумно выдыхая,  проводя пальцами по ладони друга и переплетая их пальцы в замок. Замок, который больше никогда не раскроется. Замок, который не позволит им больше сбежать друг от друга.

Только говорить ему об этом пока не стоит.

Повернув голову, Кучики виском ложится на крепкое плечо лейтенанта и смотрит на небо, усыпанное звездами, сквозь распахнутое окно кабинета. Ночная тишина сгущается и нарушается лишь шорохом листьев, покачивающихся на ветру. Удивительная ночь: спокойная, безмятежная, благостная.

Отлично подходящая для того, чтобы проваливаться в воспоминания.

— Знаешь, я слышала, как на тренировке, еще когда мы учились в академии, ты сражался с настоящими пустыми, — тихо произносит она, нарушая мерное течение тихим смехом, — я так хотела тебе сказать, что горжусь тобой. И, наконец, могу это сделать сейчас. Я горжусь тобой, Ренджи. Горжусь твоими успехами. Ты действительно заслужил учиться в первом классе.

В голосе сквозит раскаивание. Разговор после распределения на классы врезался в память и остался незаживающей раной на сердце. Рукии казалось, что именно с этого момента начался разлад в их отношениях: познакомившись с Кирой и Момо, Абарай начал забывать о ней; а она не могла поверить, что кто-то может быть… важнее [?], ближе, дороже.

«Ты же говорил, что наши пути не разойдутся», — хотелось тогда крикнуть ему вслед, но затем на пороге возник Бьякуя. И они оказались в схожем положении.

«Ну, и наломали же мы дров», — воспоминания наваливаются снежным шаром и обескураживают, сбивают с ног, сбивают завесу самообмана, которым все это время питалась Рукия. Никто из них не виноват в произошедшем.

Никто.

Просто так сложились обстоятельства между теми, кто не умеет решать вопросы словами через рот.

Но помимо негатива, за который она непроизвольно цепляется, действительно было множество умопомрачительных вещей, которые давали Рукии силы двигаться дальше: пусть они и остались на уровне желаний, задумок, грубых набросков на холстах. Выходцы из Руконгая никогда не отличались спокойным нравом: им приходилось выживать любыми методами. Академия не смогла их исправить: из диких волчат выросли не менее одичавшие волки, страшно жаждущие как одобрения окружающих, так и самих себя.

И, естественно, поощрение в виде похлопывания по плечу или взъерошенных волос требовалось порой и за бездумные, стыдливые для шинигами поступки.

Она слушает его внимательно, не перебивая. Лишь временами смеется, огорчается и злится в унисон, стараясь запечатлеть этот разговор в памяти, чтобы в моменты, когда Ренджи будет не хватать, доставать это воспоминание и греться, словно у огня.

Греться и знать, что он где-то есть.
Он, ждущий ее.

— Я все думаю на счет искупаться в фонтане… — Когда Ренджи заканчивает свой рассказ, медленно начинает она, самую капельку сомневаясь, — а что на счет искупаться сейчас, но не в фонтане Академии, а, например, в реке капитана Кучики?

«Ох и отхвачу я, но оно того стоит».