Столица нависла над ним высокими стенами, грязными серо-коричневыми разводами, что кляксами отпечатались на нижних полях плотного походного плаща, который он с себя так и не снял, обернув плотнее, как и всю ту тревогу, что где-то в желудке плескалась вместо горьковатой соляной кислоты. Ноги гудели, тянули мышцы от стремительного марша от Блуа, полного серого и темного, такого же стылого, как и холод, который тянет от камней старого поместья, до более известных высоких выбеленных потолков дворца. У кареты, украшеной вензелями златыми, на которые смотрят голодно и с ненавистью намного чаще, чем с благоговением и любовью. Д’Артаньян перетруженными пальцами стучит по грязному столу, ковыряет застывший воск и жир, пытаясь на разводах от дешевого пойла и пережаренных овощей, которые тут подавали, сосредоточиться и из собственной головы выкинуть тревогу, что отбивает соборными колоколами с обратной стороны.
Шум вокруг коконом медленно наплывает, с головой его накрывает, до оглушающего состояния, словно кто-то в ухо дал и внутри что-то лопнуло, как перетянутая струна на лире одного из множество гобеленов за позолоченными стенами.
Сменившие форму на шерстяные плащи сейчас галдели, забрызгивали сальные столы разбавленным кислым вином и остатками жидкой похлебки в которой плавали огромные склизкие куски переваренного лука — сегодня Д’Артаньяну было от этого отчего-то особенно тошно. Он пытается взгляд расфокусировать и в полутемном помещении все обращается в грязную палитру идентичных цветов, собранную кусками и заново растасканную. Сейчас кляксы скачущие перед глазами для него куда как приятней чужих лиц.
Париж медленно накрывала гроза, она наплывала с северных стен, касалась краями речных берегов, под крики птиц и людей, что под колокольный звон спешили домой. Прятались, хлопая ставнями, подбивая их шерстью там, где неподконтрольная стихия могла бы достать. Впереди было ненастье, оно тянуло старые кости старикам и заставляло всю живность прятаться по своим норам.
Д’Артаньян поднимается со своего места, скрипят по дереву кривые ножки табурета, собирает липкую от грязи солому. Он должен бы принести свои извинения и удалиться, но темные пятна знакомых силуэтов сейчас очень далеко, их голоса растворились в какофонии, так что он только шляпу приподнимает от кружки, стряхивает и глубже натягивает, острые края заслоняют и так скудный мутно-желтый свет от чадящих ламп. И когда он выходит на улицу, то даже этот запах — сырой, заплесневелый, кажется ему чем-то бодрящим по сравнению с этим удушливым привкусом пива и капусты, что осели на его одежде и тянутся шлейфом следом.
Вожирар длинной узкой змеей вился все дальше, петляя между цветастыми тентами лавочек и передвижных тележек. Он уже успел пожалеть, что решил проявить слабость над чужими уговорами и прервать долгую верность "Сосновой шишке" на площади Контрескарп и вместо этого отправился с другими мушкетерами в абсолютно для себя место неизвестное, но ими так сильно расхваливаемое. Как оказалось, большая часть комплиментов шла не самому месту, но той браге, что била в голову кузнечным молотом за крайне низкую цену и привлекала к себе контингент разнообразный, набиваясь битком в полуподвальное помещение.
Он сапогом в очередную лужу наступает, камень мостовой дрожит от шага и Д’Артаньян чеканит, про себя отсчитывает. Вожирару нет конца — она все идет и идет, пролождает словно спиралью закручиваться, до боли где-то у затылка, стылым морозом беспокойства. Гасконец останавливается на мгновение — он видит очертания собора по правую руку, классическо-римская черная клякса Сен-Сюльпис, что даже на фоне черных туч кажется пролитыми чернилами. Ему кажется, что если сейчас повернуть к собору, то можно будет от его западной стены добраться до улицы кожевников, а с нее уже обратно в свою ставшую такой уютной мансарду. Но чем дальше он шагал, чем сильнее осознавал, что острые шпили теряются среди серо-кирпичной черепицы, скрывается, а после выныривает в абсолютно не том месте, где Д’Артаньян ее в последний раз видел.
— Странное место для прогулок, мсье. — голос из плотной темноты звучит словно из гулкой трубы, он невольно глаза закатывает.
— Вполне в моем вкусе для столь благодатной погоды. — Позади слышится смешок и шлепает по лужам тяжелая поступь, приближаясь все ближе. Д’Артаньян сжимает оставшийся на поясе нож, свой верный клинок он заблаговременно решил оставить дома, посчитав, что в неизвестном кабаке ему столько гротескное ни к чему. Ошибался, по всей видимости.

Есть у местных бугаев с узких улочек Парижа одна общая черта — они очень громко начинают кричать, когда делаешь им больно. Д’Артаньян метит кулаком в солнечное сплетение и уворачивается от взмаха заточенного обрезка, которому пытались придать вид ножа, обмотав одну часть бечевкой. Его противник выдыхает, оседает вперед еще сильнее на кулак и гасконец отпрыгивает назад, позволяя телу завалиться прямо в лужу, самодельное оружие булькает куда-то на самое мутное дно.
— Да что ж это творится, средь бела дня людей избивают! — он взгляд поднимает и видит в узком проходе женщину, что смотрит на него зло и возмущенно. Д’Артаньян хочет в голос завопить, это он тут, вообще-то жертва! — Зовите гвардейцев! Быстрее, разбойники! Тут разбойники!
Он фыркает, сплевывает на влажную землю и быстро осматривается — выход из тупика собой полностью голосящая женщина загородила, готовая стоять до конца, словно защищая врата любимого города. Гасконец разворачивается и перепрыгивает через перекошенный деревянный забор, падает прямо на какие-то ящики и слышит хруст ломающегося дерева. Вскакивает быстрее, чем успевают поднять очередной хай и бросается все глубже в неизвестные повороты улочек Парижа, открывшегося ему сегодня с абсолютно новой стороны.
Лучше бы он сегодня оставался дома...